Момыш-улы Бауыржан

К нам приехал начальник артиллерии дивизии подполковник Виталий Иванович Марков. Видно, он еще переживал гибель своего боевого друга и соратника — Ивана Васильевича Панфилова, нашего комдива. С коня медленно слез сгорбленный сорокалетний старик. Я очень удивился: никогда не думалось встретить Маркова таким! Этот моложавый, невысокого роста блондин раньше всегда производил на меня впечатление волевого, мужественного человека, офицера высокой культуры, большого природного такта и воинской этики — он умел с достоинством и подчиняться, и командовать.

Помню, у нас был трофейный радиоприемник. Степанов держал его в исправности. Однажды, когда я вошел в комнату, Степанов, сидя на корточках, настраивал его. Здесь же сидели Бозжанов, Краев, Рахимов.
Сначала из эфира доносились бессвязные звуки, затем их сменили резкие, квакающие немецкие голоса. И вдруг — бурные аплодисменты, крики «ура».
Телефонист протянул мне трубку телефона, а Степанов по знаку Рахимова выключил радио.
— Товарищ Момыш-улы, — послышался голос генерала, — у вас есть радиоприемник?
— Есть, товарищ генерал.
— Тогда ловите Москву и слушайте, — приказал генерал.

Я с разрешения генерала пошел по делам. Когда вернулся, Джан в передней накрывал котел крышкой, затем укутал его байковым одеялом, а сверху — своей стеганой курткой.
— Чтобы горячий дух не вышел, чтобы рис распарился и вобрал в себя жир, — объяснил он мне по-узбекски. — Так минут двадцать — тридцать буду держать, потом на стол подам, товарищ комбат.
Синченко топориком колол полено на мелкие щепки для разжигания самовара, а Рахимов делал салат из огурцов, лука и редьки.
— А ты что, Иван Тимофеевич, отсюда не уходишь? — спросил генерал. — Ненароком мина в дом угодить может...

К утру мы добрались до своих.
Деревня Колпаки. Настроение в штабе дивизии было мрачное. Меня довольно холодно принял новый командир дивизии — грузный человек, полковник Шелудков. Присутствовавшие при этом комиссар Егоров и начальник штаба полковник Серебряков были чем-то подавлены. Никто меня не спросил почти ни о чем. Полковник приказал вести батальон в наш полк...

Вторая рота нашего батальона, рота Краева, находилась по ту сторону шоссе, а роты Бозжанова и Филимонова — на этой стороне. Их разделял противник, к вечеру захвативший Горюны.

Вдруг загрохотали, подобно раскатистому грому, залпы сотен орудий. То со свистом, то с воркующим шелестом полетели снаряды, с воем — мины. У огневых позиций нашей артиллерии забарабанили сотни взрывов. Глухие, от фугасных снарядов, они, выворачивая землю, вздымались густым черным вихрем ввысь: резкие, с треском — осколочные. Сверкнув в воздухе огненно-красной струей, рвались шрапнельные снаряды, со свистом брызгая пулями, оставляя в воздухе облачные барашки серого дыма...

Ночь прошла спокойно. Генерал Панфилов сообщил из штаба армии, что в район Горюнов прибудет механизированная бригада и мне следует поступить во временное подчинение командиру этой бригады.
Через Горюны прошли два полноценных мотострелковых батальона, один танковый батальон с двенадцатью боевыми машинами, в числе которых был тяжелый танк «KB». Все они сосредоточились в лесу, между Горюнами и Матренином.
Когда я приехал в их расположение, меня удивило, что войска спокойно расположились на отдых.

Темная ночь. Наш штаб — в доме у железнодорожной будки. На полу чемоданы, портфели, планшеты, автоматы, парабеллумы, бинокль, компасы, телефонные аппараты и другие трофеи, привезенные Борисовым из Матренина и Рахимовым из района высоты «151,0».
В помещении, освещенном несколькими свечами, сидят дежурные телефонисты. Наш повар Файзиев в передней стряпает ужин. Синченко с Курбатовым сортируют трофеи. Командиры ушли выполнять отданные на ночь распоряжения.

— Я, кажется, малость разобрался в вашем плане. Переставьте роты. Ну, сделайте рокировку первой роты со второй.
Пока роты рокировались, генерал взял карандаш и исчертил всю нашу схему, изменив направления и задачи.
— Пусть люди на месте покурят, — сказал он, передавая мне «искалеченную» схему. — Вы изучите эту обстановку, что я нанес. А мы с товарищем Логвиненко немножко побродим среди народа...

— Значит, он переносит свой огонь в глубину, — заметил Андреев и, все еще бледный, добавил: — Как бы, проклятый, не угодил по нашим огневым! — Когда отдаленные взрывы, как бы захлебываясь, зачастили, Андреев сел на пол и упавшим голосом сказал: — Перешел на поражение, значит — засек. Расколошматит, проклятый...
Тревога Андреева была до того заразительна, что я [345] обернулся назад. За Горюнами, как говорится, дым стоял столбом.

Мы на наблюдательном пункте, на том холмике, что на краю села. Видимость на триста шестьдесят градусов прекрасная, как говорят, с круговым сектором наблюдения. В стороне от маленького блиндажа, в неглубоком окопчике сидит на корточках рослый детина, прильнув к основанию рогатки стереотрубы. Ушанка съехала на затылок, шинель вся испачкана грязью. Ему явно тесна эта недоконченная стрелковая ячейка. Рядом с ним, на дне усика ячейки, лежит, скорчившись, смуглый узкоглазый боец, не то киргиз, не то казах. Прижимая трубку полевого телефона к правому уху, он повторяет слова своего командира.

Деревянный домишко, в котором мы сидели, вдруг заходил ходуном, посыпалась штукатурка, зазвенели стекла, затрещали косяки.
— Что это такое, Хаби?
— Бомбят, товарищ комбат...
Мы вышли на улицу. Гудели немецкие самолеты. Они звеньями шли с запада, против солнца, разворачивались, пикировали. Падали черные грушевидные бомбы, вздымались смерчем взрывы над Горюнами. Вдруг над самым лесом, со стороны Шишкина, прорезая воздух, с шелестящим свистом пронеслись тройка за тройкой маленькие наши истребители.
— Вот и наши! — вырвалось у Рахимова.

Они ушли, а мы остались.

— Да, малость ошибку дал, — отвечает Кирсанов и, как бы обозлившись на себя, орет телефонисту: — Стой! Цель номер... Записать установки! — Тот передает эту команду на огневую. — Знаешь что, — виновато обращается ко мне Сергей Иванович, — если генерал сам не догадается, ты не говори ему, что дали четыре залпа. Он же приказал мне экономить... — Как говорится, товарищ капитан, «кашу маслом не испортишь»: раз в цель, значит, на головы фашистов... — Ай да молодец ты! — вскакивает он и со всей силой хлопает меня по плечу. Я чуть не приземлился, а он хохочет.