Поэзия

Однажды лев, после подсчета голосов,
По случаю удачно проведенных выборов,
Созвал собранье.
Кто льва любил, явились все на это заседанье.
Зал полон был зверей.
Здесь телевиденье и пресса в качестве гостей.
Куда не бросишь взгляд, один умней другого.
Все ждут, чего же молвит царь такого?
Что неизвестно никому,
Лишь только одному ему.
Немало времени прошло в томящем ожиданье,
Лев появился,
При зверином, громогласном ликованье,
Он на трибуну взгромоздился
И тут же нарочитым рыком рукоплесканья прекратил,
Довольно для того потратив сил.
На речь свою лев, наконец, решился.

Костным жиром напою,
Тихо песенку спою,
Крепко спи, мой ненаглядный,
Баю, баюшки-баю.

Своему богатырю
Я подарок присмотрю,
Мягкий хвост собачки пестрой
Вместо плети подарю.

С ним в седло садись со мной,
Рядом с матерью родной,
Твоего отца разыщем
Мы в метели ледяной.

Он слывет в краю степном
Самым лучшим пастухом.
И сейчас он, в зимний вечер,
Зорко смотрит за скотом.

Ты, мой маленький джигит,
Чем ты будешь знаменит?
Правда ль, что твоя отвага
Нашу старость сохранит?

Может быть, далеким днем
Смелым станешь ты вождем
Обойденных мирным счастьем

Вот лачуга стоит
На пути из аула -
От бесчинства ветров
Грустно спину согнула.

Из самана ее
Сбили чьи-то ладони.
Когда входишь в нее,
Гнешься, словно в поклоне.

Узок пол земляной,
Тряпок скопище затхлых.
Постоянно стоит
Сыромятины запах.

Тусклый бычий пузырь
В дырах-окнах печальных,
Старой шапкой накрыт
Остывающий чайник.

Через окна и дверь
Слышен посвист метели;
Белым инеем все
Запорошены щели.

Воет-плачет труба
Дряхлой печки-времянки;
Пес голодный скулит
Там, за дверью землянки.

Голос ветра в трубе -
Как призывы на помощь...
Но к призывам глуха

На просторах степей
Вьются косы метели.
Снег засыпал весь свет,
Залепил даже щели.

Спит бедняцкий аул,
Той пургой осажденный,
Спит, как воин без сил,
Как солдат побежденный.

У степных бедняков
Труд все вымотал жилы, —
Юрты в дырах всегда,
И похлебка без жира.

Окна еле видны,
И безмолвные трубы
Над снегами торчат,
Будто редкие зубы.

Дым клубится из труб
Низко-низко. И тает:
Это стужа к земле
Даже дым пригибает.

Низко стелется дым,
В лог уносится мрачный.
Знать дает о жилье
Только запах кизячный.

Сжавшись, стадо скота
Вьюги слушает стоны:

(Своему настроению)

Наподобие тулпара,
Одичалого притом,
Ты вперед стремишься яро,
Утомляешься потом,
Ты под солнцем расцветаешь,
Озаряя светом ум,
Ты под солнцем отдыхаешь,
Замираешь ты от дум...

Ты, сшивая землю с небом,
Мчишь, как сокол, в небосвод
Ввысь, туда, где раньше не был...
Ищешь меда...
Где он, мед?
Иль на мед проходит мода?
Не жалея лучших сил,
Ты летал и вместо меда
Лишь отраву находил.

28 января 1921
Оренбург
Перевод М. Львова

(Паровоз)

Вот он тронулся с места, скакун-паровоз,
Вот чудовищно, грозно, протяжно заржал
И с достоинством, ровно вагоны понес,
А потом уже скорость и силу набрал.

Он пошел все скорей, все скорей и скорей,
Грохоча, рокоча, вырываясь вперед,
Ослепляя глазами своих фонарей,
Он свирепо пыхтит и натужно ревет.

Загудела под ним, задрожала земля,
Он уж мчится — стремителен, неудержим.
Черный дым, клочья пара и пыль от угля -
Все летит ураганом, клубится за ним.

Он несется, он мчится, он пулей летит,
Под ногами его прогибается сталь,
Брызжут искры, порывисто ветер свистит,

(Посвящение)

Я поймал в степи
Шестилетнего
Необузданного
Скакуна.

Я вскочил на него, а дикий скакун
Закричал, оглашая степь.
Он метался, дикий, вставал на дыбы,
Мчался бешено дикий -
От стука копыт
Затряслась бесконечная степь...

Дикий рвался и фыркал,
Глазами косил,
Ветер в гриве его свистел...
Дикий мчался стрелой,
Распластавшись, летел,
И земля кружилась под ним.

Как без донышка ведра -
Ноздри его,
Он дышал, как кузнечный мех,
И пылали глаза, словно два костра,
Когда в гору меня он нес...
Разве может. такого пугать высота?

Вот - навстречу ветру - мой конь,

То стальной волной
Блещешь под луной,
То сверкаешь солнцем.
Этих вод стекло
До того светло -
Даже видно донце.

Влага синих вод,
Словно жидкий лед,
Освежает лица.
Иногда ты спишь,
Иногда шумишь,
Начиная злиться.

Сотни птиц сюда
Привлекла вода.
Отдых - чин по чину.
Можно перья мыть,
И крылами бить,
И нырять в пучину.

Пляж во всей красе -
Криком, пеньем все
Наполняют воздух.
Птицы тут поют,
Что у них уют
Создан в новых гнездах.

Тут на все лады
Славят вкус воды,
Славят солнце в небе.
Среди синих вод
Облачком плывет
Белоснежный лебедь.

Я твою красу

Мой лебедь милый
И белокрылый,
Пой песни, житель синих озер.
Плащ вымой нежный
И белоснежный,
Что ярче снега высоких гор.

1925
Перевод В. Виноградова

Здравствуй, милая Маржан!
...Плотны икры. Строен стан.
И подоткнутая юбка.
И смеющиеся губки...
Как прекрасна ты, Маржан!

У тебя в руках — кайла.
Ты могуча и мила.
Обними меня рукою,
Крепкой, сильною такою.
Подождет твоя кайла!

Мастерица ты, Маржан!
Нрав тебе хороший дан.
Под простою кофтой груди,
Словно яблоки на блюде.
Обними меня, Маржан!..

Ты подтянута, стройна.
Ты на всей земле одна.
Как мещанка, не жеманься,
Навсегда со мной останься.
Будешь добрая жена!

10 мая 1921
Омско-Петропавловская ж.д., вагон
Перевод М. Львова

Поэт заболел, заметался в постели,
И стонет, и плачет, и дышит он еле.
А врач, уважающий литературу,
Ему измеряет температуру.

Лежит под подушкой больного Бальмонт
(Покинувший родину, бросивший фронт).
Повязана белым платком голова,
А из-под платка вылетают слова:

— Я — лев! Я горю! Я — огонь!'
— Я — пламя! Я — солнце! Я — конь!
— Я — пуля! Я — месяц! Я — мяч!
— Я — масло! Я — бог! Я — богач!
— Я славлю степные края!
— Я — молния! Я. !
— Я — гордый скакун-бегунец!
— Я — лев! Человек! Жеребец!

Аж белый платок потемнел на башке,
Со страху свалился Бальмонт под кровать.

0 строгий красавец, ты горд и богат,
Надел драгоценный зеленый наряд,
Качаешься мерно. И высокомерно,
И медленно пышные ветви шумят.

Природа тебе совершенство дала,
Ты царственно строен, ты прям, как стрела,
Лишь к небу стремишься, молчишь горделиво,
Касается тучи вершины игла.

Приходят и скромники, и хвастуны,
Но ты перед ними не горбишь спины,
Богатым и бедным не молвишь ни слова,
Мечтаешь дойти, дорасти до луны!

Ты горд, но печальную тайну хранишь,
В душе затаилась усталая тишь...
Ведь как ни старайся добраться до неба,
А кормит земля, от нее не сбежишь.

Посвящаю рабочим Кильдинского, Спасского и Карагандинского рудников

Привык ты и к железу и к огню.
Вода и хлеб — вот все твое «меню>,
Ты день и ночь в работе под землею,
Где ночь и днем, где нету места дню.

Нет на тебе лица, ты исхудал,
Ты с юных лет в руке зажал металл,
Ты хлеб с большим мученьем добываешь,
И никогда достатка ты не знал.

Лопата, тяжкий молот и кирка —
Привыкла к ним рабочая рука.
В грязи по грудь ведущие работу,
Заря труда свободного близка!

Родные братья! Недалек тот час,
Когда могучий наш рабочий класс
Иную жизнь построит на планете,

Кто был тем, кого веками
Бай, мурза и царь душили,
Били, как собак, ногами,
Сами ж — в белой юрте жили?

Кто в безмолвье черной ночи
В закопченной юрте плакал
И, когда уж нету мочи,
Наземь падал?
- Это мы!

Кто сгибал пред баем спину,
Признавал его за бога,
Чуть надежду не отринул,
Распростертый у порога?
- Это мы!

Кто в душе утратил твердость,
Босяком себя считая,
Думая, что нам и гордость
Не положена святая?
- Это мы!

Но ведь и богатырями
Быть нам некогда случалось.
Нас, взлелеянных степями,

В Арке есть угрюмая местность — Бетпак.
В холмистой пустыне, в безводных степях
От века никто никогда не селился.
Сайга лишь встречается в этих краях.

Безводная степь. без озер и без рек,
Недаром ее невзлюбил человек...
Растет баялыш рядом с черной полынью,
Других же растений не сыщешь вовек.

Не раз нам случалось Бетпаком идти,
Широк - восьмидневному равен пути.
Развьючив верблюдов, мы в юрте походной
0 нем разговор принимались вести.

Кулан и сайга здесь водились всегда,
Привольно жилось им в былые года,
Числом не сравнились бы с их табунами
Казахские наши большие стада.