"Гонец" Глава вторая. Часть 2

Седой, почерневший от гнева, он стоял во весь рост, как разгневанный дух. С факела падали огненные капли.
— Что случилось?! Если пришел враг, то умрем достойно!
— Нет никакого врага! Зверь напал на наших коней, аксакал!— перед Манаем появился джигит-глашатай.
— Разожгите костры. Сквозь заросли враг не увидит их, а звери боятся огня,— распорядился Манай.— А ты, сынок, подойди поближе. Ты третий день гостишь у нас, но я не знаю ни твоего имени, ни твоего рода.
— Мое имя Каражал, я из рода садыров, В верховьях реки Боралдай, близ Каратау, есть урочище Уша-ши. Два месяца назад джунгары окружили мой род и перерезали весь. С тех пор то проклятое урочище называют «Садыр-мурде»—Могила Садыра. Я — самозваный глашатай, зовущий всех казахов к единству и мести,одинокий мститель, аксакал...
— Какого старца ты привел с собой сюда и откуда он родом, как его имя?
— Это бедный скиталец. Не обидит даже мухи,, У него не наша вера, И родина у него далеко. Он бродит по свету и рассказывает свои Сказки, он знает языки других народов, аксакал. Но нашему еще не научился. Он встретился мне в дороге и пошел за мной. Его зовут Табан. Я понимаю его, когда он говорит на языке персов.
— Ты смел и честен, сын мой. и сам волен выбирать свой путь. Останешься — будешь сыном нашего народа и нашим защитником. Покинешь нас — пусть аллах сбережет тебя от злого духа и жестокого врага...
— Благодарю, аксакал!— Каражал опустился на одно колено и склонил голову перед Манаем, Манаю хотелось обнять его. Ему показалось, что Каражал похож на Кенже.
Факелов стало больше, и при ярком свете Манай увидел: и кольчуга и шлем ладно сидели на Каражале, и сабля его была нездешней ковки. Такие сабли с узорчатыми ножнами умели ковать только кузнецы из рода борте, чьи оружейники не уступали по мастерству оружейникам из рода болатшы. Они добывали руду на Алтае, и Каратау, ибо род борте, так же и болатшы и бадыры, принадлежал к многочисленному племени найма-нов, чьи земли простирались от Алтая до Каратау и составляли основу Великого жуза.
— Правду говорят, что на упавшего все удары сыплются...— К Манаю подошел Алпай.— Тигр загрыз кобылицу и унес жеребенка. Это стало причиной переполоха. Но это не все. Как говорят, трус умирает трижды. Вот и сейчас самая главная беда произошла не от набега тигра, а от нашей трусости перед джунгарами. Двое ранены. Друг друга приняли за врага. Один вскочил на коня, огрел другого дубиной, а тот в ответ вонзил ему пику в бок. Многие разбежались по тугаям...
Каражал не дослушал его. Он направился к костру, где стояла Сания.
— Скоро начнет светать. Надо, чтобы теперь люди были наготове. Днем покойника предадим земле. Дадим отлежаться раненым. Пусть все будет готово в дорогу...— говорил Манай, глядя туда, где стояли Каражал и Са» ния.— И запомни, Алпай: в такие времена людей не приходится укорять за то, что им страшно... Да, Алпай,— уже собираясь вернуться в свою юрту, добавил он.— Сегодня тигр ушел безнаказанно. Значит, он придет и завтра. Днем надо прочесать окрестность, а ночью — не тушить огней. А теперь пора готовиться к утреннему намазу.
Солнце вновь поднялось над аулом-скитальцем. Вновь началась жара. Но люди уже не обращали внимания на нее... Они хоронили того, кто погиб в ночной суматохе. Старики осматривали окрестности, чтобы подальше отпугнуть тигра, Каражал вместе с табунщиком Оракба-ем и его дочерью направился в караул— проверить, не рыскают ли вблизи вражеские разъезды.
Они отъехали верст пять и, оставив коней с теневой стороны, сами взобрались на гребень бархана, залегли. Прождали часа два. Солнце поднялось к зениту. От жары накалилась одежда. С Оракбая пот лил градом, старика совсем разморило. Уже пора было возвращаться назад. Дорога — пустынна и безлюдна, словно в этом краю нигде не было ни людей, ни животных.
Все трое сошли с бархана, подправили седла, подтянули подпруги и решили в последний раз, не слезая с коней, подняться на вершину и окинуть равнину взглядом. Кони, торопливо выдергивая ноги из сыпучего песка, храпя, взобрались на гребень. И тут все трое неожиданно увидели двух всадников, усталой рысью направлявшихся в сторону Аккуйгаша.
— Назад! Они увидят нас!— крикнул Оракбай.
— Уже увидели, аксакал,— ответил Каражал.— Вы оставайтесь здесь, а я поскачу к ним. Если враги, то постараюсь не упустить их, если друзья — узнаю, с какой вестью идут!— Каражал хлестнул своего коня плетью и с места пустил его вскачь.
Сания рванулась за ним, но Оракбай ухватил ее коня за повод:
— Не рвись в огонь, дочка. Это не женское дело. Там нет ни Кенже, не Сеита. Сама видишь.
Двое путников, завидев скачущего навстречу им оди-кого всадника, остановили своих коней. Вытащили из колчана стрелы, приготовили луки.
Каражал осадил своего скакуна на расстоянии, где стрелы не могли достать его.
— Кто вы? И куда направили своих коней?— спросил он, дотрагиваясь до своего оружия.
— Кто ты сам? И что там за стойбище?-вместо ответа крикнул тот, что был постарше.— Разве не видишь, кто мы такие?
— Я вижу, что вы готовы направить з меня свои стрелы!
Незнакомцы переглянулись и нехотя уложили стрелы обратно.
— Ну вот, теперь я могу подъехать к вам... Далеко ли лежит ваш путь, благополучен ли ваш аул?..— по древнему обычаю приветствовал их Каражал.
Перед ним были два усталых человека, с осунувшимися и заросшими щетиной лицами. Впалые глаза, пересохшие губы. На одеждах — черные, запекшиеся от солнца следы крови.
— А разве в этих краях еще есть уцелевшие аулы и ты знаешь дорогу?— стремясь сохранить достоинство, с усмешкой спросил молодой.
— Прости, брат. Мы обо всем расскажем потом. А сейчас мы твои добровольные пленники. Веди нас к своим и дай глоток воды. Мы вырвались из ада,— перебил его старший,
— Видно, твоя сабля еще не прикасалась к мечам джунгар. Вот и гарцуешь перед нами, словно батыр какой,— не унимался младший.
Но Каражал не стал с ним препираться.
— Будьте гостями у нас. Я сам такой же скиталец, как и вы. Джунгары водятся не только в этих краях...—Он повернул коня и повел двоих за собой, туда, где ждали их Оракбай и Сания.
Не оглядываясь назад, он вдруг затянул тоскливую песню:
С вершин Каратау кочевья идут ..
За каждым кочевьем одинокий верблюд...
Потерять родных, родную землю — нет горя тяжелее.
Не сдержишь слез — они текут, текут...
Двое скитальцев, доверившихся ему, слушали молча. Это была новая песня, которую они раньше не слышали. Но песня эта была о них. Только переменить «Каратау» на «Джунгартау»— и все...
— Эта песня о нас, наших разоренных, сожженных аулах, погибших отцах и угнанных сестрах. Эта песня о моем перерезанном джунгарами роде!—внезапно повернувшись, крикнул Каражал. Он обращался к молодому воину.— И я пришел в эти края не в поисках рая!.. Вы слышали о Малайсары?— вдруг спросил он.
— Мы его сарбазы,— ответил старший.
— Он одержал победу?— И да и нет.
— Он жив?
— Все мы в руках аллаха...
— Значит, вы покинули его.
— Нет, джигит. Мы не покинули его. Вместе с ним.и смерть казалась бы победой. Мы выполняем его волю...
Незнакомцы первыми приветствовали Оракбая и Санию. Взгляд младшего задержался на походном тор-сыке, притороченном к седлу Сании.
— Нет ли у тебя хоть глотка воды, джигит?
Сания быстро отвязала торсык и протянула его незнакомцу.
— Там немного осталось.
— Ничего, поделимся.
Сделав несколько глотков, утерев губы, старший передал торсык молодому. Тот, запрокинув голову, жадно выпил остатки кымрана.
— Спасибо тебе, брат, сколько дней, а то и месяц я не испытывал такого наслаждения. Какой отменный кымран!
—Да, сынок, недаром казахи говорят, что в голодные дни даже вареная баранья кожа имеет вкус халвы,— сказал Оракбай.— Вот так и прокисший кымран кажется ханским напитком. Видать, далек и труден был ваш путь?
— Дорога не так уж далека, но ее удлинили джунгары. Мы петляли, как мыши петляют зимой под снегом, чтобы уйти от лап прожорливой лисицы.
— И много ли вы их видели?— спрашивал Оракбай по пути к тугаям, где укрывался аул Маная,
— Немало их полегло под камнями ущелий, немало от стрел и сабель сарбазов Малайсары. Но еще больше их сейчас разъезжает по дорогам и горам. Не истребить их, как невозможно истребить саранчу.
Оракбай молча кивал головой. Но Сания, услышав имя Малайсары, встрепенулась и, опережая отца, спросила:
— Агай! Не слышали ли вы о джигите по имени Кенже из рода болатшы?
— Не видали ли старого сарбаза Сеита — опекуна Кенже?— добавил Оракбай.
— Нет... О, это была великая битва. Джигиты стояли насмерть, и никто не спрашивал, кто из какого племени или рода. Мы одолели джунгар днем, они окружили нас в горном ущелье. Их свежая конница, посланная вслед нам, под покровом ночи взяла нас в кольцо. Малайсары велел нам вынести тело своего друга, нашего любимца батыра Мергена, павшего в битве. Мы сумели прорваться, но в живых остались только двое... Вот он, Томан,— он показал на молодого.— И я. Меня зовут Накжан. Мы вдвоем предали земле тело Мергена. Но прорваться к своим уже не смогли... Отбиваясь от наседавших врагов, Малайсары уходил все дальше и дальше к неприступным вершинам Актау, что стоят над бездонными ущельями Текели...— рассказывал усталый Накжан, пробираясь сквозь густые туранговые заросли и кустарники.
Сания придержала коня.
Томана и Накжана сопровождали Оракбай и Каражал. Они больше не задавали вопросов. Ехали молча. Путники еще не знали, куда их ведут, что за люди встретят их. И лишь когда в густых зарослях тугая показались юрты и шалаши беженцев, Накжан, словно предостерегая, проговорил:
— Ночью с высоты горы Матай мы видели костры джунгар. От них не скрыться, они могут появиться и здесь. Идут к Алтынколю. Спешат в Сайрам и Туркестан, где уже хозяйничают их мынбаши, прорвавшиеся через Текес и Киргизские горы...
Сания уже не слышала его. Свернув в сторону, она скрылась в зарослях. Ей хотелось побыть одной. «Нет. Нет. Неправду говорят эти люди... Ты жив... Ты жив, мой Кенже, и я найду тебя»,— мысленно уверяла она себя, защищая от пружинистых веток затуманенные слезами глаза.
Густые высокие заросли камыша и старой колючей облепихи то и дело преграждали дорогу. Конь, привычно петляя, шел по узкой звериной тропе к маленькой речке, которая начинала свой путь где-то на холмах или в горах и, чудом преодолев знойные пески, бесшумно змеилась в тени густых зарослей. Подступы к речке здесь были наглухо закрыты. Лишь там, где хозяевами берега встали тополя, где берега были засыпаны мелкой галькой, можно было подойти к воде, утолить жажду. Речка сохраняла прохладу, словно напоминая, что родилась в сердце горных ледников и несет память о них.
Поглощенная своей тревогой, воспоминаниями, печалью Сания не заметила, как конь пробрался к песчаным тополям, к тому месту, где она уже дважды побывала за эти дни,— на крохотную полянку, окруженную плотным частоколом камыша.
Больно и тоскливо было на сердце. Эта боль возникала у нее не раз после того, как Кенже уехал о Сеитом. И если раньше, как казалось ей самой, она могла легко переносить любые потери, побеждать свое горе и радоваться тому, что многие джигиты к ней неравнодушны, снисходительно посматривать на других девушек аула, если раньше она никогда не знала одиночества, то сейчас все эти ранее неведомые чувства навалились на нее.
Еще до джута и нашествия джунгар, в своем родном ауле она не раз слышала признания в любви от джигитов. Правда, об этом мало кто знал, кроме нее самой. Горы — не степь. И не все здесь на виду, как в степном ауле. Горы умеют хранить тайны.
Она была единственной дочерью Оракбая. Отец ни разу в жизни не сказал ей резкого слова. И мать и отец Никогда ни в чем не отказывали ей. Она росла смелой и своенравной, была любимицей не только своих родителей, но и всего аула. Однако джут и нашествие многое изменили. От аула остался нищий караван. Канули в вечность беззаботные дни, неожиданно вспыхивающие и и быстро гаснущие девичьи увлечения, Все быстро прошло, как проходит весеннее цветение трав. И теперь, помимо ее воли и желания, все мысли, все думы были о Кенже. О своем сверстнике.
Конечно, Кенже не таков, как все другие джигиты, которые искали ее благосклонности. Он более мягок и робок, чем иные, чем этот Каражал, например, который попал к ним всего несколько дней назад и уже с нетерпением поглядывает в ее сторону, ждет удобного случая, встречи наедине.