"Племя младое". Глава первая. Часть 4
Директор сам провел гостей в зал, усадил в первом ряду. Сцена оказалась настолько близко, что боязно было наклониться, чтобы не уткнуться носом в ее передний выступ. Зал, тоже невысокий, длинный, напоминал Карпову клубные залы времен первой пятилетки... Бедновато живет столичная филармония! Вид у нее падчерицы. И хотя не по одежде ценят человека, а театр — не по зданию, не верилось, что здесь центр большой музыкальной культуры.
Тем не менее зал был полон. От звенели звонки, начался концерт, и вскоре Карпов забыл, с каким чувством вошел сюда.. Открылся простенький занавес. И вновь степное приволье распахнулось перед Нилом Карповым. Им:овладело то чувство, пронзительное,, величавое и слегка печальное, которое он испытывал, глядя на Алатау.
Выступала хоровая капелла. Карпову не раз доводилось слышать, что казахи любят и умеют петь; много в народе сочинителей песен — и слов и музыки. Теперь Карпов убеждался в этом. Подчас казалось, что в зале не удержатся и запоют вместе с капеллой.
Молодая русская женщина управляла большим хором, искусно и тонко выявляя самобытные интонации казахской народной песни. И летела песня, точно на орлиных крыльях, — кипучая, темпераментная, полнозвучная, многокрасочная, богатая сложными ритмами и чудесными, чарующими мелодиями. Казахские напевы протяжны, широки, как земля, на которой они родились, и Карпов ясно ощущал, как они близки русскому слуху. Он подолгу аплодировал каждому номеру.
Жакен и Асия о чем-то шептались, поглядывая на Нила Петровича. Он заметил это и улыбнулся им: хороши, хороши ваши песни!
После хоровой капеллы выступил знаменитый оркестр казахских народных инструментов, названный именем народного бунтаря, удивительного композитора Курмангазы, которого царские власти и местные баи почитали разбойником и конокрадом. Этот оркестр Карпов слушал еще в Москве на декадных гастролях.
Курмангазы сочинял кюи — инструментальные этюды-картины — и сам исполнял их на домбре. Он был несравненным, потрясающим виртуозом-кюйши; в его руках домбра звучала, как в руках Паганини скрипка. Ныне его кюи исполнял оркестр — первый в истории казахской музыки.
Как и следовало ожидать, были сыграны и «Сары-Арка» и «Адяй-кыз». Им неистово аплодировали, кричали «бис». Хотелось услышать их вторично и Карпову. Асия коротко пояснила ему: сары-арка означает — золотая степь; это привет скитальца родным краям перед изгнанием. Адай-кыз означает — девушка из рода адай; это песня о самом воинственном и непокорном племени в степи. Все кюи Курмангазы были связаны с бесчисленными потрясениями в его жизни и обросли множеством преданий.
Помимо Курмангазы оркестр сыграл несколько вещей Глинки, Чайковского, Шопена. Карпов слушал с наслаждением. Кюи звучали мощно, с захватывающей силой. А Глинка, напротив, необыкновенно нежно, прозрачно, как бы акварельно, по-видимому, оттого, что в оркестре не было труб и тромбонов.
Карпов присматривался к слушателям и старался представить себе, как бы приняли окресгр в больших городах Запада и Востока знатоки и ценители, привыкшие к звучности современного симфонического оркестра.
Наверно, любителям оглушающих эффектов джаза этот ансамбль вряд ли понравился бы. Тут не было инструментов, которые резали ухо, раздражали нервы. Но как нежен и сладостен был их скромный голос! Мягкое, ласково обволакивающее звучание кобыза, особенно на высоких регистрах, напоминало человеческий голос, голос женщины.
И только кюи Курмангазы бурлили, гремели, как вихри, как горные реки, как топот табуна. Но это уже колдовство Курмангазы — он сочинял для домбры...
Объявили антракт. Зрители не задерживались в унылом фойе, выходили на улицу. Вышли и наши друзья. И тут Жакен, словно обуреваемый нетерпением, принялся за свое. Его замечания были шутливы и неожиданны.
— Согласен, согласен, поют превосходно, — сказал он. — Но вы посмотрите на женщин-хористок. Что за коллекция, Асия, простите меня! Одна — тучная, круглая, как бочка, другая — тощая, как жердь. Эта курносая, та подслеповатая. Мужчины с кадыками, но те хоть во втором ряду. А уж первый ряд, первый ряд!
Карпов возразил:
— Это ли беда, Жакен Асанович? Были бы голоса.
— Разумеется! Не спорю, — с горячностью подхватил Жакен. — Беда в том, как этих певцов выбирали. Думаете, по конкурсу, лучших? Ошибаетесь. По телефонному звонку родича или приятеля! По принципу землячества. Многие по сей день и в нотах не разбираются, у них не только музыкального, а никакого образования нет. Вот беда!
— Однако поют все же недурно, — сказала Асия примирительно, — и курносые и с кадыками...
— У нас весь народ поет! — возразил Жакен.
Карпов в раздумье провел двумя пальцами по седому виску.
— Знаете ли, что мне сегодня не показалось? — заметил он, как бы сомневаясь в том, уместно ли его суждение. — Откровенно говоря, костюмы оркестрантов. Бешметы, шаровары... Мы давно не носим таких материй, они идут на обивку диванов, на портьеры. И портьеры такие считают сейчас приметой невысокого вкуса. А тут на музыкантах все бархат да плюш... на полах, рукавах позументы, галуны, и все серебро да золото! Невольно на ум приходит ливрея или поповская риза...
Жакен внимательно слушал и исподлобья поглядывал на Асию. Карпов стесненно пожал плечами.
— Возьмите узоры на женских тюбетейках, на безрукавках... Это же елочная канитель, мишура. Или манера украшать тюбетейки перьями... Перья-то не с павлина и не с беркута. Видно, что куриные! Им место в этнографическом музее. Конечно, правильно, что для покроя костюмов взяты народные образцы. Но нужна мера. Так ли уж обязательно бежать без оглядки за давно обветшавшей и, я бы сказал, деревенской модой? К чему эта тяжеловесность, эта пестрота? Кто ими любовался? Бай... Батрак... Их нет в зале! Нет и в помине.
Жакен, очень довольный, вынул из кармана платок и трубно высморкался.
— И еще я хотел бы сказать, — продолжал Карпов, — относительно домбры. Я слыхал, что она усовершенствована. И, по-моему, в ансамбле звучит хорошо, красиво и даже сильно. Но вот вышел солист. Тоже сыграл кюй. И сразу обнаружилось, как она малозвучна... беспомощна... Этого, мне кажется, нельзя не заметить. У нее две струны, звук приятный, мягкий, но слабый. У нашей балалайки стальные струны, их три, а и ей трудненько на сцене филармонии. И гитара о семи струнах пасует перед тем, что может концертный рояль, хотя я, например, ее люблю...
Асия стояла опустив голову. Она никогда так не думала о домбре и была несколько задета. Родилась Асия в Западном Казахстане и с детства привыкла слышать домбру в каждый радостный и печальный час — ив ауле и в городе, в домах и в юртах. Асие трудно было понять, как это домбра малозвучна и беспомощна.
Задумался и Жакен Асанович.
«Наверно, так оно и есть, как он говорит, — думал Жакеи. — Это человек со свежими ушами. Он улавливает то, что мы уже не слышим по привычке...»
И Нил Карпов ясно почувствовал в эту минуту, какая верная, горячая и нежная любовь к родному дому, к родной музыке стоит за непримиримой и строптивой критичностью Жакена, за суровостью и строгостью Асии. Они ненавидели обывательщину, принявшую облик «осек-центра», стыдились ветхих домов в Алма-Ате и воплей Камал Амановой. Но домбра... дзухструнная утешница, которую держали в руках Курмангазы и Дина Нурпеисова, Абай и Джамбул... Похоже было на то, что Асие она милей, чем Жакену Асановичу.
Жакен, тихо посмеиваясь, с добродушным интересом поглядывал то на Асию, то на Карпова. Потом сказал мнимо сердито:
. — Спорим и спорим! А в душе — мне так кажется — нас трое...
— И мне так кажется, Жаке, — ответила Асия. И Карпов знал, что означает такое сокращение имени у казахов. «Жаке» было почтительно-ласковым обращением к старшему.
После концерта по пути в дом отдыха, в горы, Жакен шутливо заметил:
— Сообщаю вам, Нил Петрович, мы вами недовольны. Вы скрытничаете. Но все равно, самое важное о вас нам известно. От сестры-хозяйки Нины Николаевны! Она всегда обо всех знает раньше других. Нам известно, что вы получили назначение.
Карпов нахмурился, почесал двумя пальцами висок и сказал с сердечностью:
— Ну, и я вам сообщаю. Я рад, что встретился с вами и что вы, скажу грубо, не казенные души! Хотел бы и впредь видеться с вами почаще. Потому что вот это самое ваше неравнодушие мне очень нужно. Признаться, пуще всего боюсь и остерегаюсь школярского оптимизма по той причине, что некоторые весьма ученые и многоопытные, люди прикрывают им вранье! В общем, друзья, спасибо...
— Вы уезжаете? — опросила Асия.
— Еду... Кстати, в ваши родные края, Жакен Асанович, — в южную область. В Баскент.
— А вы... вы уже знаете, что это за область, надеюсь? — по обыкновению, задиристо спросил Жакен. — Представьте, живет около тридцати национальностей. Бюджет под миллиард рублей. Не уступит иной союзной республике. А Баскент по промышленности превосходит даже Алма-Ату, и намного!
Карпов коротко кивнул головой, улыбаясь.
— Кем же вы едете, если не секрет?
— Секретарем, — ответил Карпов сдержанно.
