Подвиг Ширака.Часть восьмая.Герой.Подвиг 1
Подвиг
С утра и до вечера язык и руки Паризад не знали покоя. Руки убирали, доили, шили, валяли кошмы, стряпали, разжигали огонь в очаге, шлепали по задку какого-нибудь из младенцев или старших детей по щекам, ломали хворост и делали еще тысячу вещей, а язык в это же время молол беспрестанно. Вот и теперь из дырявого жилища Паризад по всему аулу разносился ее визгливый голос:
- Непутевый! Дармоед! Что б ты провалился и что б глаза мои тебя не видели!
Аулчане, понятливо переглянувшись, сочувственно говорили:
- Опять эта Паризад принялась пилить своего бедного мужа - Ширака.
Незлобивый, всегда готовый прийти на помощь любому, Ширак пользовался в ауле приязнью, и все симпатии были на его стороне. Правда, многие аулчане именно из-за чрезмерной мягкости Ширака считали его кем-то вроде дурачка. Кочевники больше всего уважали силу.
А тем временем привычный к подобным сценкам Ширак, не обращая внимания на беснующуюся Паризад и тем еще более беся жену, развязал туго припеленутого к бесику - подвесной качалке ребенка и, подхватив крошечного человечка под мышки, начал всяко подбрасывать и ловить, целовать его в круглый животик, в ягодички, обнюхивать со всех сторон, издавая при этом сладострастные стоны, и вдруг, передразнивая Паризад, заверещал ее визгливым голосом:
- Ах, да откуда же явился такой ягненочек? Птенчик ненаглядный? Ах ты - радость моя! А запах-то какой? Никакие хорезмские благовония не сравнятся с ароматом попочки моего жеребеночка! Самый лучший запах на свете, уах! Ух ты, какой красавец-богатырь! И кто же сотворил его такого? И кто же родил такого? И откуда он такой чудесненький выскочил-то? Ой, скорее подавайте мне сюда его мать - я ей сейчас же еще одного такого сотворю!!!
И Ширак подбрасывая хохочущего Мадияра, заорал вовсю глотку:
То ли дело - моя массагетка!
Обнимет - кости трещат
Одарит любовью -
После ночи бессонной
Выходишь из юрты,
Словно медведя в бою одолел!
Мощью тело налито ее,
Красотой - соперница неба,
Плодоносное лоно ее -
Исторгает могучих мужей!
- У-у-у, бессовестный! Тоже мне - "могучий муж". Молчал бы лучше, не срамился...
Проворчала Паризад, но голос ее прозвучал певуче, и в нем уже не было злости.
- Вон, иди уж к своей рыжей царице, бесстыжий, она опять стала вдовой. Ее дуралей к персам в плен угодил.
- Что-о-о? - вскричал Ширак.
- Не кричи! - вновь взъярилась Паризад. - Я хоть и не царица, а огрею...
Ширак с какой то грустной жалостью посмотрел на издерганную Паризад и тихо, с укоризной сказал:
- Глупая ты...
Паризад даже онемела от неожиданности - Ширак никогда поперек слова не говорил, а тут... Отправившись, она разразилась бранью, но Ширака уже и след простыл. Он, выйдя из юрты, вскочил на своего ледащего коня и поехал в степь.
* * *
Ширак остановился у любимого придорожного камня с "портретом" Томирис. Слез с коня и, пустив его на волю, долго смотрел на силуэт профиля царицы. Затем вздохнул, нагнулся, с трудом поднял с земли тяжелый камень и, косолапо семеня ногами, понес его в сторону дороги. Аккуратно и бережно положив его, подумал: "Пусть лежит здесь, а не у самой дороги," - и вытер рукавом пот со лба.
Ширак лег на спину в пружинистую степную траву и, устремив взгляд в синее бездонное небо, по которому плыли белые барашки облаков, крепко задумался. Шло время, наступил вечер. Со стороны аула потянуло острым кизячным дымком - это хозяйки разожгли очаги под котлами, готовя еду к приходу пастухов и табунщиков. Послышались блеяние овец многотысячных отар, мычание коров и топот конских табунов. На небо высыпали мириады звезд, оттеняя своими блестками сияние лунного диска. А Ширак все продолжал думать о чем-то своем.
А думал он о родной земле, о ее судьбе в этот трудный час. Он понимал, что, после того как армия Скуна уничтожена персами, царица Томирис со своим истерзанным войной с сарматами войском не в силах противостоять мощи Дария. Обостренное чувство тревоги за свою отчизну было естественно для Ширака, колыбельными песнями для которого были героические сказания саков, потому что его мировоззрение формировали мудрые беседы, наставления, советы великого патриота сакской земли Зала, заронившего в сердце сака горячую любовь к своей родине, исхоженной им из конца в конец, вдоль и поперек, знакомой ему, кажется, каждой травинкой и родным неповторимым запахом степного разнотравья. Ему была несказанно дорога эта широкая и раздольная степь, населенная простыми людьми с такой же широкой и раздольной душой, и он до самозабвения любил их: хмурых и веселых, суровых и добрых, озорных ребятишек, дико-грациозных девочек, мужественных мужчин, крепких и выносливых женщин, мудрых старух, степных, знающих себе цену седобородых стариков. Был без ума от своих детей - прежних Паризад и совместных с нею, любил свою ворчунью Паризад, задерганную нуждой, но гордую массагетку, и, конечно, он любил царицу своих грез... Томирис!
Ширак был молод, и понятно, что трезвые мысли у него перемежались с буйной фантазией. То ему казалось, что он летит во главе сакского войска и, подобно своему любимому герою Рустаму, срубившему на скаку голову косматому Каджару - вождю волчеголовых гургсаров, лихо сносит голову царю персов Дарию! Или он творит чудеса храбрости, и сама царица одаривает его благодарным и полным восхищения взглядом. Но тут же он с усмешкой одергивал себя - персидский царь не дикий гургсар Каджар и не будет мчаться впереди своего войска в бой. Да и разве снизойдет царь до поединка с каким-то пастухом? Да и насчет чудес малость перебрал, храбрость-то еще можно показать, но разве в бою сравниться Шираку, не державшему и акинака в руке, с каким-нибудь лихим "бешеным" из дружины царицы?
Кончалась ночь, настал предрассветный дрожащий мираж причудливых теней. Узкая, как лезвие клинка, полоска утренней зари, постепенно расширяясь, отражалась бликами на темно-сером небе. В звенящую тишину степного раздолья начал вплетаться разнобой птичьих голосов, послышались звуки и таинственные шуршания оживленных от спячки живностей. Донесся шум просыпающегося аула: лай собак, мычание коров, блеяние овец, конское ржание. Вновь потянуло острым кизячным дымком. На лицо Ширака капнула прозрачная капелька росы с нависшей травки. "Вот за одно такое утро не жалко и жизнь отдать! - машинально подумал Ширак и встрепенулся: - Жизнь отдавать, - протянул он и вскочил.
Он весь дрожал. Его осенило великое озарение, которое осеняет великих людей перед великим свершением! Надо отдать жизнь за родину, за свой народ, за своих детей, за свою Паризад, за царицу моего сердца... Томирис! Он оглянулся. Невдалеке паслась его лошадь. Ширак направился к ней.
* * *
Хотя рассвет вступил в свои права, в шатре продолжали чадить масляные плошки с фитилями. В шатре, где сидели трое, было очень невесело. Жалкий Сакесфар искательно ловил взгляд своей грозной невестки. А она всячески избегала этого, боясь взорваться, - до того ей был омерзителен ее свекор. Мрачный Омарг сидел нахохлившись, как озябший беркут. Царило молчание - все, что можно сказать, сказано. Положение было безвыходное. Самое страшное после позора Скуна случилось - на тиграхаудский трон воссел Зогак! Сакесфар, до дрожи в коленках боявшийся своего племянника, трусливо бежал, бросив все, при первой же неудаче. Да и ему ли было тягаться с умным и смелым Зогаком! Если бы не Зогак, можно было бы затянуть персов в глубь степей, вести лихую войну налетов, где можно обойтись и малыми силами и постоянно изнурять врага, но Зогак - на престоле тиграхаудов, в тылу у Томирис, делал такую войну бессмысленной. Зогак, Зогак, злой дух Томирис! Зогак вызвал войну с сарматами, которая, погубив Амагу, обескровила и массагетов, поставив Томирис в самое тяжелое положение за все время ее царствования. Томирис мучительно искала выхода и не находила. Гробовое молчание в шатре прервало появление Фархада.
- К тебе, царица, просится твой табунщик Ширак, прямо рвется!
Томирис встревожилась. Как истинная кочевница, она больше всего на свете любила лошадей: может, что-то случилось с ее табунами? В шатер ворвался без спроса Ширак и, устремив обожающий взор на царицу, сказал:
- Высокая царица, дозволь молвить слово.
- Говори! - нахмурившись, промолвила Томирис.
- Я спасу тебя и мой народ, высокая царица. Только не оставь своими милостями моих детей и жену Паризад.
После этих слов возбужденный Ширак, так и не испросив разрешения или согласия у Томирис, быстро вышел из шатра. Наступила удивленная тишина. Все с недоумением стали переглядываться между собой: что это было? Стараясь оправдать неслыханную дерзость Ширака, к которому Фархад относился всегда с приязнью, начальник "бешеных" сказал:
- Все знают, что он дивона. Не гневись на отмеченного богами, царица, прости своего раба.
Томирис досадливо отмахнулась.
- Больше ко мне никого не впускай! Сначала расспроси! Я сама скоро дивоной стану!
* * *
- Где ты пропадал, беспутный развратник! - накинулась на Ширака Паризад, лишь только он показался в юрте.
Соскучившиеся дети гурьбой бросились к Шираку, и двухгодовалая Зарина пролепетала:
- Где ты пропадал, беспутный развратник?
Ширак расхохотался и подхватил ее на руки. Удивительно, но даже родные его дети, считая его своим товарищем, звали его по имени, а не отцом. Паризад продолжала свое ворчание, и под его аккомпанемент Ширак целовал и целовал детей. Он был неестественно возбужден и весел. Не обращая внимания на гурьбой повисших на него детей, он принялся тщательно натачивать свой нож. Попробовав на ноготь, он удовлетворенно хмыкнул и снова принялся шалить с детьми, не переставая их целовать. Паризад, хмуро наблюдая за Шираком, непримиримо обронила:
- Не раздаривай так щедро свои поцелуи, оставь и для своей ненаглядной Томирис.
Ширак от души рассмеялся, подошел близко к Паризад, обнял ее и крепко поцеловал ее в губы. Ширак уже ушел, а Паризад продолжала стоять с открытым от удивления ртом.
* * *
Когда Дарию доложили, что какой-то страшный человек требует, чтобы его провели к Дарию, Дарий сразу же согласился принять его. Дарий был позер, ему всегда хотелось произвести впечатление, хотелось, чтобы им все восхищались. И слова "страшный человек" решили все дело - царь Персии не знает страха! Но когда ввели Ширака, он содрогнулся. Перед ним предстало окровавленное существо, тело которого было исполосовано плетью и изрезано ножом, он был без ушей и носа и вместо них зияли окровавленные раны, один глаз был выколот и все еще вытекал из глазницы. Дарий содрогнулся вовсе не потому, что был милосерден и его сердце дрогнуло от жалости, напротив, Дарий и сам любил жестоко расправляться с врагами, но этот обезображенный и гундосящий человек излучал столько ярости, что поистине был страшен.
- Говори! - коротко сказал Дарий.
- Ты видишь, светлый царь, как поступила со мной злодейка царица? Я табунщик Томирис, и ее коня задрали волки. Что я мог сделать, если был безоружен? Но все-таки я догнал одного волка и засек его плетью до смерти. Но царица в страшном гневе не стала ничего слушать и приказала своим "бешеным" жестоко наказать меня. Когда меня, полуживого, притащили к ней, то она глянув на меня, хладнокровно приказала отрезать мне еще нос и уши и выколоть глаза. Даже "бешеные" пожалели меня и оставили один глаз в целости. У меня кровь кипит от обиды! О-о-о, когда меня таким увидела любимая женщина,- она отвернулась от меня! Говорят, что ты лютый враг нашей царицы, тогда помоги мне отомстить за мои муки и обиды! О-о-о, помоги!!!
Ширак не говорил, а рычал, закончив, он упал на землю и в дикой ярости стал кататься, царапать землю, кричать дурным голосом, призывая гнев богов на своих обидчиков. Дарий очень внимательно смотрел на кочевника и слушал его стенания. Затем повелел поднять его с земли. После припадка Ширак не стал красивее.
- Так что ты хочешь, сак? - медленно, чеканя слова, спросил Дарий, сверля взглядом Ширака.
- Я хочу отомстить, светлый царь. Я проведу твое войско тайными тропами прямо в тыл царице, и ты истребишь все ее войско, не оставив ни одного в живых! - сказал, злобно ощерившись, Ширак.
О, как он старался быть естественным в своей наигранной ярости. Он понимал, что не должен совершить ни одной ошибки и заставить царя персов поверить ему. Ему помогала жгучая ненависть к своим врагам, она придавала его словам убедительную силу и страсть.
- Мы подумаем над твоими словами, сак, - сказал Дарий, продолжая сверлить сака глазами. - Иди, тебя обмоют, полечат и накормят.
- А когда же... - взревел Ширак.
