"Стрела Махамбета" Глава первая. Часть 3
— А вы, мырза, не из свиты ли Каипгали-султана?
— Нет!—резко ответил Махамбет.— Сколько за них?— с грубой требовательностью спросил он торговца, и, услышав цену, бросил к его ногам мешочек с деньгами.
Жантас саблей перерезал арканы. Младший пленник упал на колени перед конем Махамбета.
— Дай им бумагу, что они отныне свободны!— потребовал Махамбет.
— Какая бумага? На что им?—развел руками торговец.— Разве поэты не знают, что рабы всегда рабы...
— Вы свободны. Отныне ваша воля в собственных руках,— сказал Махамбет пленникам. Толпа глазела на него. Одни с восхищением, другие с презрением.
— Поэт казахов в Хиве рыщет в поисках красавиц!— раздался чей-то голос.— Он заодно с султаном Кайбалой. Пришел помогать Аллакулу грабить аулы...
Потемнев от гнева, Махамбет так рванул коня с места, что Нурбал чуть не слетела с седла. Толпа молча расступилась.
— Эй, стойте!— хрипло заорал старший из пленников.
— Чего тебе?— Жантас преградил ему дорогу.
— Передай своему мырзе: я не хочу свободы, купленной за деньги предателя!—Пленник задыхался, кровью налились его глаза.
— Молчи, глупец!— Жантас ударил его плетью по спине.
Балабек вцепился в Жантаса:
— Безоружных не бьют!
— Оскорбивших наказывают!—Жантас вырвал свою плеть из рук Балабека.
— Спасители...— Пленник заскрипел зубами. — Поэт казахский. В стихах беркут, а на деле ворон. В Хиве нашел приют. В Хиве, убившей святого Срыма... А где же твой род? Славу благодетеля на мне зарабатываешь! Кто поверит, что я свободен? Вон, смотри! Там продают наших сестер, матерей! Купи их! Заполняй свои гаремы...
Ошеломленный Махамбет в упор смотрел на джигита. Он трясся от гнева. Нурбал почувствовала, как напружинились его мускулы. Вдруг он выбросил ее с седла и рванулся туда, откуда доносился плач женщин. Древний плач, плач-причитание казахских матерей.
...В кругу обвешанных оружием хивинцев стояли девушки с открытыми лицами. В этом городе, да и во всей Средней Азии, без чадры и паранджи могли быть только казашки. Не видя ничего, кроме мертвенно-бледных лиц девушек, слыша только их рыдания, ехал Махамбет сквозь толпу. В разорванных платьях, с распущенными волосами, едва живые от страха, стыда и унижений, стояли они, прижавшись друг к другу, как загнанные джейраны. У их ног, в кровь исцарапав лицо, тихо причитала старуха:
...Где же защита, куда нам пойти? Где же воины, джигиты где? Иль нет мужчин на казахской земле, Иль джигиты казахов трусливее всех?! О аллах, пощади своих деток-сирот: Отныне им жизнь тяжелее, чем смерть, Нет ни смеха, ни счастья, лишь слезы одни.., В темницах сгноят их шакалы Хивы... О аллах, пощади своих деток-сирот: Спаси моих деток от смерти, стыда...
Рука его потянулась к оружию, чувство гнева взяло верх над разумом. Одним рывком Махамбет обнажил саблю. Но копья воинов, охранявших пленниц, уперлись в грудь Махамбета. Раздался лязг железа. Балабек и Жантас едва успели прикрыть поэта и парировать удары. Конь Махамбета встал на дыбы.
— Именем падишаха, спокойствие и порядок!— раздался чей-то голос. Побледневший Жантас вместе с Ба-лабеком вновь встали плечом к плечу.— Кто ты? Султан по виду, разбойник по повадкам! Отвечай, или твои потроха смешаются с пылью!— властно крикнул воин в богатом одеянии.
Он появился внезапно, словно из-под земли. Рядом с ним стояли миршабы хана. Махамбет с друзьями был взят в кольцо.
Подъехал глава миршабов и вгляделся в Махамбене смотреть на пленников, Махамбет с друзьями медленно выбирался из людского моря.
— Откуда вы родом, братья?— не удержался и спросил Жантас, увидев двух связанных казахских джигитов.
Старший поднял распухшее от ран лицо, не ответил.
— Каракипчаки они, с устья Джейхуна. Вступили в драку с сарбазами повелителя, угнавшими у них скот,— ответил вместо пленников пожилой хивинец-казах, стоявший в толпе.
— А вы, мырза, не из свиты ли Каипгали-султана?
— Нет!— резко ответил Махамбет.— Сколько за них?— с грубой требовательностью спросил он торговца, и, услышав цену, бросил к его ногам мешочек с деньгами.
Жантас саблей перерезал арканы. Младший пленник упал на колени перед конем Махамбета.
— Дай им бумагу, что они отныне свободны!— потребовал Махамбет.
— Какая бумага? На что им?—развел руками торговец.— Разве поэты не знают, что рабы всегда рабы...
— Вы свободны. Отныне ваша воля в собственных руках,— сказал Махамбет пленникам. Толпа глазела на него. Одни с восхищением, другие с презрением.
— Поэт казахов в Хиве рыщет в поисках красавиц!— раздался чей-то голос.— Он заодно с султаном Кайбалой. Пришел помогать Аллакулу грабить аулы...
Потемнев от гнева, Махамбет так рванул коня с места, что Нурбал чуть не слетела с седла. Толпа молча расступилась.
— Эй, стойте!—хрипло заорал старший из пленников.
— Чего тебе?— Жантас преградил ему дорогу.
— Передай своему мырзе: я не хочу свободы, купленной за деньги предателя!— Пленник задыхался, кровью налились его глаза.
— Молчи, глупец!— Жантас ударил его плетью по спине.
Балабек вцепился в Жантаса:
— Безоружных не бьют!
— Оскорбивших наказывают! — Жантас вырвал свою плеть из рук Балабека.
— Спасители...— Пленник заскрипел зубами. — Поэт казахский. В стихах беркут, а на деле ворон. В Хиве нашел приют. В Хиве, убившей святого Срыма... А где же твой род? Славу благодетеля на мне зарабатываешь! Кто поверит, что я свободен? Вон, смотри! Там продают наших сестер, матерей! Купи их! Заполняй свои гаремы...
Ошеломленный Махамбет в упор смотрел на джигита. Он трясся от гнева. Нурбал почувствовала, как напружинились его мускулы. Вдруг он выбросил ее с седла и рванулся туда, откуда доносился плач женщин. Древний плач, плач-причитание казахских матерей.
...В кругу обвешанных оружием хивинцев стояли девушки с открытыми лицами. В этом городе, да и во всей Средней Азии, без чадры и паранджи могли быть только казашки. Не видя ничего, кроме мертвенно-бледных лиц девушек, слыша только их рыдания, ехал Махамбет сквозь толпу. В разорванных платьях, с распущенными волосами, едва живые от страха, стыда и унижений, стояли они, прижавшись друг к другу, как загнанные джейраны. У их ног, в кровь исцарапав лицо, тихо поичитала старуха:
...Где же защита, куда нам пойти? Где же воины, джигиты где? Иль нет мужчин на казахской земле, Иль джигиты казахов трусливее всех?! О аллах, пощади своих деток-сирот: Отныне им жизнь тяжелее, чем смерть, Нет ни смеха, ни счастья, лишь слезы одни.., В темницах сгноят их шакалы Хивы... О аллах, пощади своих деток-сирот: Спаси моих деток от смерти, стыда...
Рука его потянулась к оружию, чувство гнева взяло верх над разумом. Одним рывком Махамбет обнажил саблю. Но копья воинов, охранявших пленниц, уперлись в грудь Махамбета. Раздался лязг железа. Бала-бек и Жантас едва успели прикрыть поэта и парировать удары. Конь Махамбета встал на дыбы.
— Именем падишаха, спокойствие и порядок!— раздался чей-то голос. Побледневший Жантас вместе с Ба-лабеком вновь встали плечом к плечу.— Кто ты? Султан по виду, разбойник по повадкам! Отвечай, или твои потроха смешаются с пылью!— властно крикнул воин в богатом одеянии.
Он появился внезапно, словно из-под земли. Рядом с ним стояли миршабы хана. Махамбет с друзьями был взят в кольцо.
Подъехал глава миршабов и вгляделся в Махамбета. Лицо его расплылось в улыбке. Он видел Махамбета в тронном зале хана.
— Живи во здравии, гость великого падишаха!— Отбивая поклоны поэту, он тут же с бранью обрушился на крикуна, назвав его смутьяном...— Вы свободны, мой господин. Великий падишах дарует вам знак своей милости и любви!
Глава Миршабов передал Махамбету большую серебряную пластинку с тонким полумесяцем. Это был знак неприкосновенности на территории Хивинского ханства.
Старуха, лежавшая у ног девушек, снова запричитала. Разочарованная толпа — не оправдалась ее надежда увидеть резню — медленно расходилась. Только теперь Махамбет заметил, что все люди вокруг вооружены. Достоинство человека здесь определялось количеством и ценностью оружия, навешанного на нем. Страной управлял меч.
Базар снова гремел, кричал, истеричный хохот какого-то бедняги, которому за долги отрезали уши, холодом обдавал душу. От жары и духоты, от внезапных потрясений заныла голова, свинцовая боль отдалась в висках. Махамбет торопился быстрее вырваться из пропитанного грязью, как воды Джейхуна, людского моря. За его конем, путаясь в длинном покрывале, бежала испуганная Нурбал.
Она боялась отстать, боялась, что ее схватят и продадут так же, как этих девушек, из-за которых сейчас могла случиться беда, и не смела открыть лица. С мольбою тянула она руки к Махамбету, хваталась за стремя, обнимала ноги. А по другую сторону за конем Жантаса угрюмо, покорно бежал тот самый джигит, который был освобожден Махамбетом.
Казахи в битву не берут женщин. И там, на ее родине, мужчины во время войн, предчувствуя поражение, убивали своих жен, матерей и дочерей, чтобы не была опозорена честь предков, честь племени. Но ведь таковы обычаи лишь ее племени, да еще у раджпутов Индии, а он, ее господин, не принадлежит к ее роду. Значит, он не убьет ее. Что же ждет ее? Поэт вспомнил об ее.отце. Сказал: «Ты сама расскажешь отцу о себе!» Но как она может встретиться с ним? На небесах после смерти?..
Дехкане, с раннего утра рыхлившие окаменелые солончаки и поившие их с помощью чигирей, оторвались от дел, бросили кетмени и тревожно посматривали на двух джигитов, которые мчались по дороге к Джейху-ну. Кто знает, что это за люди? Может, гонцы Аллакула.. Какую весть разнесут они по кишлакам? Может, вслед за ними появятся сборщики налогов. Но всадники неслись молча, не обращая внимания на них, не сворачивая в кишлаки.
Перед взором Махамбета все еще стояли лица юных казашек, их глаза. А в ушах не смолкал стон старухи-матери. Подставляя лицо встречному ветру, забыв о неотступно следовавшем за ним Балабеке, Махамбет уносился все дальше и дальше, не в силах избавиться от тяжелых мыслей.
Изгнанник, ищущий защиты на чужой земле! Что толку от того, что ты спас свою шкуру? Разве не ты совсем недавно оглашал казахскую степь своим призывом? Разве не твои стихи читают джигиты от Едиля до Жаика, на берегах Арала и Сырдарьи?,.
Гей, джигиты родных степей,—На коней, на коней, на коней! Пусть коням позавидует ветер — Вылетайте на битву. Быстрей!..
Где же твоя былая удаль, Махамбет? Где выдержка? Или тюрьма в Калмыково тебя надорвала, или скитания ослабили твой дух? Быть может, ты стал просто трусом? Жизнь стала для тебя дороже чести?.. «Даже волк исполнит свой долг и умрет. Не погубит приятеля волк»,— вспомнились ему строки из песий о батыре Кобланды. Мысль перескакивала с одного на другое, оживляя недавние события... А потом снова плакала старуха маты
Где же вонны-джигиты, где?
Иль джигиты казахов трусливее всех?
Зачем он пришел в Хиву как изгнанник? В родном краю его скрывали в каждом ауле. Спасти свою шкуру там легче, чем здесь. Просить помощи? У кого? У хана Хивы? Но ведь известно, что если один шакал и поможет загрызть другого, то только для того, чтобы все досталось ему. Или ты явился сюда, чтоб стать рядом с султаном Каипгали — сыном хана Есима? Но ведь он против Жангир-хана только потому, что ему нужен трои...
Срым Датов (Датулы)—вождь казахских повстанцев Младшего жуза. Был убит в 1801 году.
Когда-то батыр Срым1 убил хана Есима — отца Каипгали. А ты, Махамбет, собрался служить султану, который хочет стать ханом.« Тогда зачем же ты поссорился с ханом Жангиром, Махамбет?.. Может, Канпгали станет добрее, чем Жангир, вернет народу земли, розданные царским графам, атаманам, султанам и баям?.. Нет!..
Понемногу в памяти всплывало все пережитое за последние годы. Его конь перешел на рысь, потом, почувствовав, что хозяину сейчас не до него, пошел шагом. Балабек догнал Махамбета и поехал рядом. Очнувшись от раздумий, Махамбет удивленно посмотрел на него и, словно оправдываясь, сказал:
— Поедем посидим у реки. Давно я не видел ни Жаика, ни Сырдарью, пусть Джейхун напомнит о них...
Навстречу шел мальчик. В руках его был узелок. Наверно, обед для отца-пахаря. Махамбет улыбнулся. Малыш был похож на Мусу — младшего брата...
...У лихого табунщика Отемиса из рода бершей было десять сыновей. Отемис воспитывал их как воинов, в седле. Еще с детства Махамбет был свидетелем того, как отец поднимал свой аул против карателей хана Айчуака. Со своими лихими джигитами он не раз отводил беду от родных юрт, уводил свой аул в такие дали, куда боялись подступиться и наемники хана, и карательные отряды казачьих атаманов. А когда сын Айчуака Жанторе под пушечный салют Уральского менового двора был избран ханом и объявил себя властелином всех казахов Л1ладшего жуза, Отемис не признал его.
Отец Махамбета был справедливым, смелым и честным. Он растил своих сыновей, как орел орлят. Не щадил, не жалел, с малых лет сажал их на диких коней, учил натягивать тетиву, твердо держать в руках меч и пику.
Смелыми выросли дети. Только самый старший, Бекмухамбет, был более рассудителен, а самый младший, Муса, который вспомнился при виде этого малыша, был скромным, тихим, задумчивым, Махамбет любил его больше всех. Муса ходил и ездил с ним всюду.
В шестнадцать лет Махамбет был признан лучшим акыном из рода бершей. В любом ауле его встречали с почетом. Обычно скупые на слово и ласку аксакалы были щедры по отношению к нему. Он легко побеждал бывалых акынов и быстро стал гордостью рода. Старшины и батыры с радостью раскрывали двери перед ним. Слава о нем полетела по аулам всего Младшего жуза, о нем знали ногайлинцы Едиля и шектинцы Каратау, кипчаки, аргыны и найманы. Бедные батыры Котыбар и Арстан из рода шекты слали ему в дар аргамаков, добытых в бою. А самый уважаемый бершец старшина Исатай объявил его своим другом и братом.
