За нами Москва. Подполковник Курганов.Часть 1

Они ушли, а мы остались.
Хаби Рахимов был очень заботливым начальником штаба. У Хаби были в батальоне свои любимцы и верные помощники. Один из них — командир взвода связи, радиотехник по образованию, младший лейтенант Леонид Степанов, с задумчивыми темными глазами и чуть вздернутым носом над пухлым юношеским ртом. Степанова все знали как самого тактичного и воспитанного в батальоне. Он держался и подчинялся с достоинством. Командир хозяйственного взвода младший лейтенант Василий Борисов, бывший заведующий складом потребсоюза, следивший за распределением солдатского пайка с аптекарской точностью, тоже пользовался у Рахимова доверием. Заметив, что у них с самого начала завязалась неподдельная деловая дружба, я никогда не вмешивался в дела взвода связи и хозяйственного взвода, целиком доверив их своему старшему адъютанту Рахимову...
Степанов и Борисов понимали Рахимова с полуслова и старательно выполняли все его приказания. Кроме своих прямых обязанностей они выполняли и другие поручения Рахимова: Степанов по его заданию перечерчивал вторые экземпляры схем, подшивал бумаги, склеивал и раздавал топографические карты, руководил оборудованием НП и КП, а Борисов был настоящим завхозом батальона...
Рахимов никогда не оставлял меня одного. Если со мной не было никого, то он часто посылал ко мне Степанова или Борисова, говоря им: «Пойдите к комбату, может быть, понадобитесь ему».
На этот раз около меня оказался Степанов.
Я вернулся в штаб и по телефону доложил генералу о том, что Капров с основными силами благополучно отбыл из Горюнов.
Генерал спросил, понял ли я, «как следует быть», и закончил так: [325]
— Я вам капровцев переподчиняю лишь на время, пока они выполнят свою работу, а вы их, товарищ Момыш-улы, ни в коем случае не используйте на выполнении своих собственных задач. Давайте по-честному так и договоримся. Если вы задержите хоть одного бойца, я на вас обижусь всерьез.
— Как только люди сделают свое как полагается, обязательно всех до одного вышлю к Илье Васильевичу, товарищ генерал...
— Добре, товарищ Момыш-улы, так и быть. Значит, мы с вами договорились по-честному? Георгий Федорович к вам еще не приехал?
— Нет пока, а что вы хотели, това... — И опять разрыв связи!
Я с досадой швыряю телефонную трубку и в ярости обрушиваюсь на Степанова.
— Виноват, товарищ комбат! Видимо, какой-нибудь шальной осколок задел провод, ведь уж минут пять, как снова начался обстрел...
— Марш к Рахимову! Через пять минут связь должна быть восстановлена!
— Есть, товарищ комбат!..
Я опускаюсь на табурет. В висках стучит, кружится голова. Вдруг кто-то трогает меня за плечо. Я не оборачиваюсь.
— Слушайте, старший лейтенант, — слышу я за спиной грубоватый властный голос. — Так нельзя!
Я оборачиваюсь и вижу подполковника Курганова. Лицо его, изборожденное морщинами, потемнело от загара. Он впился в меня воспаленными глазами и еще строже повторил:
— Так нельзя, товарищ старший лейтенант, командовать! Нельзя давать волю своим нервишкам. Вы эти нервы извольте-ка попридержать, извольте-ка командовать спокойно, а не швыряться трубкой, не угрожать ни в чем не повинным людям. Надо командовать не гневом, а умом.
Видимо, у меня, стоявшего навытяжку перед подполковником, вид был до того глуп, что он смягчился и, улыбаясь, предложил мне сесть.
— Бой требует от командира хладнокровия, иначе он не сможет здраво оценить обстановку и принять правильное решение, — сказал он, обращаясь словно не ко мне, [326] а к кому-то другому, и как бы между прочим добавил: — Вы правы, требуя от своих подчиненных обеспечения бесперебойной связи, в этом вы абсолютно правы! Но на войне пули не только рвут провода, а и человека убивают. Всякое бывает...
— Вас, товарищ подполковник, спрашивал генерал, — перебил я его, еще окончательно не придя в себя.
— И как раз в это время связь порвалась?
— Да, товарищ подполковник. Я хотел спросить генерала, что передать вам.
— Ничего, сейчас восстановят связь, я сам генералу доложу, а вы меня угостите чаем. Чертовски устал.
Я вышел, чтобы дать распоряжение насчет завтрака для подполковника. Когда вернулся, Курганов разговаривал с генералом:
— Да, как будто как полагается... Нет. Немцы пока не идут... Надо полагать, что они выдохлись... Да, по всей вероятности, перегруппировываются, но надо ожидать, что к полудню двинутся... Боеприпасы на исходе, поэтому я дал команду... Они сейчас в районе Момыш-улы... Занимают огневые позиции... Было бы очень хорошо, если бы подбросили сюда тысячу... Побольше гранат.. Марков знает каких... Хорошо, я ему кое-что посоветую. Нет, нет вмешиваться не стану. Он будет командовать... Приеду — доложу... Мы с ним посоветуемся и наметим участки... Есть, будет сделано.
Когда подполковник кончил разговор и вернул трубку дежурному телефонисту, Синченко принес завтрак — консервы с жареной картошкой. Степанов нес за ним чайник и полстакана водки. Подполковник с аппетитом принялся за еду, а от водки отказался: «Усталому человеку натощак нельзя пить, хотя перед обедом выпил бы стопочку с удовольствием...» Он позавтракал, выпил четыре стакана чаю с сахаром и, вытирая платком вспотевший лоб, поблагодарил Синченко и Степанова. Затем обратился ко мне:
— Теперь давайте займемся делом. Генерал приказал кое-чем поделиться с вами и кое о чем посоветоваться. Дайте-ка сюда вашу карту...
Развернув перед собой мою карту, Курганов пробежал ее глазами и, найдя некоторые неточности и неряшливо выведенные условные знаки, недовольно нахмурил брови. Затем, взяв аккуратно отточенные цветные карандаши, [327] начал не спеша исправлять пометки на карте. Потом стал наносить на мою карту обстановку в полосе всей дивизии без всяких надписей. Я стоял и следил за ловкими движениями его рук. Постепенно на карте вырисовывалось графическое повествование о трехдневных напряженных боях частей нашей дивизии с численно превосходящими силами противника.
Отложив в сторону карандаш, подполковник еще раз пробежал глазами карту и, откинувшись назад, сказал:
— Как будто все, что положено вам знать.
Далее он описал положение наших войск, сказал о том, что полки дивизии выходят из боя и отводятся к следующему рубежу, что его артиллерийский полк прикрывает отход капровского полка, занимая огневые позиции перекатами, что боеприпасы у него на исходе. Генерал обещал подбросить к огневым позициям около тысячи снарядов. Два дивизиона, выведенные в район Горюнов, занимают теперь огневые позиции в лесу, севернее железнодорожной будки, и готовят данные для постановки ИЗО и ПЗО по таким-то участкам. Нанеся на карту эти участки, подполковник спросил меня, где еще, по моему мнению, желательно было бы подготовить данные для постановки НЗО, ПЗО, СО. Я доложил некоторые свои соображения, и он согласился со мной.
— Основное направление главного удара немцев, — продолжал подполковник, — это, разумеется, шоссе Ядро-во — Горюны — Покровское. Наши саперы в этом направлении устроили заграждения и препятствия в несколько рядов, лесные завалы и дороги заминировали, но их надо охранять и прикрывать огнем, иначе противник преспокойно обезвредит их: разберет все эти препятствия, разминирует и пройдет. Прикрытие из полка Капрова и мой артиллерийский полк не уйдут отсюда до тех пор, пока противник не подойдет к линии заграждения минных полей. Мы будем работать на вас, а с выходом противника к последней линии заграждения и минных полей я отсалютую ему двумя-тремя залпами и под вашим прикрытием начну отход к основным силам дивизии. Так мне приказано. Генерал приказал мне не вмешиваться в ваши дела, — значит, мы с вами на первых порах наступления противника будем только взаимодействовать…Подполковник, еще кое-что посоветовав мне, ушел к огневым позициям.
Я вызвал Рахимова, Бозжанова, Танкова, Степанова, кратко изложил им обстановку и уяснил задачу, указал им по карте заграждения и минные поля и отдал необходимые распоряжения.
— Что, товарищ комбат, мы оставляем Горюны? — встревоженно спросил Танков.
— Нет, не оставляем. Сначала дадим бой противнику у заграждений и минных полей, а потом снова займем Горюны. Нас поддержат два кургановских дивизиона. Наши три взвода — считайте, это рота, капровцев почти две роты — вот вам, можно сказать, целый батальон. Впереди плотные заграждения и минные поля. Думаю, что до вечера можно будет повоевать. Я не принял бы такого решения, а сидел бы и ждал подхода противника к Горюнам, если бы не заручился твердым обещанием подполковника Курганова поддержать нас на первых порах огнем двух дивизионов, тем более, что генерал обещал подбросить около тысячи снарядов.
— Тогда другое дело, — сказал Бозжанов, — конечно можно повоевать!
— Ведите людей взводными колоннами от железнодорожной будки по шоссе.
— Но так мы обнаружим себя, товарищ комбат! — вырвалось у Танкова.
— Горбун-разведчик висит в воздухе. Он, конечно, видит наши окопы. Я хочу, чтобы немец знал, что мы здесь. Ведь не прятаться же мы здесь остались!
— Значит... — запнулся Бозжанов и недоуменно пожал плечами.
— Значит, — повторил я, — пусть он знает, что шоссе ему не зеленая улица.
— Дошло, товарищ комбат! — рассмеялся Бозжанов:
— Вы, Хаби, летите в Гусеново к генералу и доложите ему мое решение. А вы, товарищи, можете идти и действовать, если нет ко мне вопросов...
Рахимов не мог жить без схем, у него было развито графическое мышление. Другие командиры ушли выполнять приказание, а он сел чертить схему.
— Зачем вам схема? Берите карту и езжайте.
— Товарищ комбат, разрешите все-таки ваше решение отразить на схеме, хотя бы вчерне, — попросил он. — Признаться, до меня не все еще дошло, а я должен уяснить и понять, чтобы толком доложить генералу.
— Чертите, Хаби, уясняйте, коль вам не все еще ясно...
Спустя некоторое время Рахимов ознакомил меня со схемой.
— Вот так и докладывайте генералу, — сказал я. — Мне генерал приказал не задерживать капровцев. Когда он одобрит наше решение навязать бой противнику, прикрываясь заграждениями, скажите ему, что я решил задержать капровцев до наступления темноты.
— А если он прикажет немедленно снять капровцев, что тогда?
— Думаю, что генерал разрешит их оставить до вечера, если он одобрит мое решение.
Сложив бумаги в планшет, Хаби вышел.
Я остался один. Мне вспомнились слова подполковника. «С выходом противника к последней линии заграждения я отсалютую ему двумя-тремя залпами и под вашим прикрытием начну отход...» Я вспомнил эти слова и поддался тому чувству, которое охватывает каждого в боевой обстановке, когда ему говорят: «Мы уходим, а вы остаетесь». Но, к счастью, в это время вошел Борисов. Он немного постоял молча, затем робко спросил меня:
— Товарищ комбат, все уходят, а нам что делать?
— Как это все уходят?
— Танков уводит своих людей, Бозжанов поскакал в Матренино, Рахимов тоже помчался куда-то...
— Пусть уходят, а мы с вами здесь останемся. Здесь останется один взвод Танкова, почти половина взвода связи, медпункт да ваш взвод. Разве это, по-вашему, не войско? А? Это настоящий мощный гарнизон! Да и мы с вами, товарищ Борисов, самое главное начальство в батальоне!
Борисов добродушно улыбнулся и сказал:
— Да вот, мне показалось, что вы изменили свое первоначальное решение. Значит, мы...
— Мы отсюда не уйдем, Борисов. И люди наши от нас далеко не уйдут. Власть у меня, питание, одежда, боеприпасы и всякие надобности для всех — у вас, куда они пойдут! Они немножко повоюют, разомнутся, а потом все равно сюда придут...
— Как же людей кормить будем, товарищ комбат? — спросил Борисов, улыбаясь в ответ на мой шутливый тон.
— Это уж вы сами решайте со старшинами рот, но чтобы пункт боепитания, медпункт, пищеблок работали, как исправная машина. Проверьте сами лично. Да, в первую очередь накормите капровцев. Возьмите их старшин, обеспечьте их всем необходимым.
... Запищал зуммер полевого телефона.
— Что это вы, Момыш-улы, в день несколько решений принимаете?
— Не я, товарищ генерал, меняю свои решения, а обстановка. Ведь немец-то не пошел по пятам Капрова. Он рокируется, и мы временно.
— Это Георгий Федорович, наверное, натолкнул вас на такое решение?
— Да, товарищ генерал. Он кое-что посоветовал и подсказал мне.
— Если вы с Кургановым гарантируете мне сегодняшний день на этом направлении, я утверждаю ваше решение.
— Мы отвечаем за свои решения, товарищ генерал.
— Хорошо. Я вам кое-что подброшу и попрошу хозяина помочь летунами, но вы не слишком увлекайтесь.
Я вспомнил слова генерала на одном из совещаний командиров и комиссаров, где он говорил: «Командир несет личную ответственность за вверенное ему войско, поэтому-то ему предоставлено право говорить вместо «полк» — «я». Под командирским «я» мы подразумеваем подразделение, часть, соединение под его командованием. Когда войско — люди — совершают что-либо удачное, всегда находятся командиры-грудобои, которые выпячивают свое «я»: я, мол, сделал; а когда постигает неудача — тут уж, извините, оправдываются, сваливают на своих подчиненных или на соседей. Нет, извольте набраться мужества и при неудачах говорить не «полк оставил», а «я отдал»...».
Мне сейчас не хватало Федора Дмитриевича Толстунова, старшего политрука, инструктора нашего полка.
Он с первых боевых дней пребывал в нашем батальоне и был участником почти всех его боев. Толстунов открыто не вмешивался в дела батальона, как это делали иные политработники, а скромно бродил по переднему краю, [331] беседовал с людьми, при случае становился рядом с бойцом в окопе и вел огонь по наступающим цепям противника или иногда по приказу командира шел в контратаку, увлекая группу красноармейцев.
Со мной он был на «ты». Информируя меня о каких-либо неполадках или недоразумениях, он не угрожал, как это делали другие, что доложит комиссару полка, и не требовал «немедленного устранения», а спокойно говорил: «Что бы такое предпринять, чтоб...», «Как ты думаешь, комбат?» — спрашивал он меня, и когда я принимал решение, а горячий Бозжанов выпаливал какую-нибудь реплику, он строго останавливал его словами: «Комбат же приказал! Какой же может быть разговор?! Наше дело — исполнить то, что приказано, и доложить!»
Тогда в батальоне не было комиссаров — Толстунов был нештатным моим комиссаром и другом.
Где он теперь?..
Вошел Рахимов.
Я обрадовался, вскочил, чуть не вытянулся перед ним и спросил:
— Ну, что привез, Хаби?
— Генерал же разговаривал с вами, товарищ комбат, — ответил он спокойно, раскрывая свой планшет.
— Ну, что он вам сказал, Хаби?
— Он ругал вас, — буркнул Рахимов, раскладывая кофту на столе. — Говорил, что вы оголили основную позицию и побежали вперед. Подполковник Курганов...
— Разве он там был?
— Он раньше меня приехал туда. Видимо, ему тоже здорово от генерала досталось. При мне генерал ему сказал: «Вы мне, Георгий Федорович, ответите за участь батальона». Меня от этих слов, товарищ комбат, передернуло, а комиссар дивизии, улыбаясь, говорит: «За участь батальона, Иван Васильевич, мы с вами ответим, а перед нами — командир батальона». Я не выдержал, спросил разрешения генерала и сказал: «Мы, товарищ генерал, умрем, но выполним задачу». Генерал в ответ: «Вы, батенька, не умирайте, а выполняйте задачу с меньшими потерями. Вы понимаете, что такое лишних два дня, лишних два часа для Москвы? Нам еще много предстоит боев, и нужно беречь и беречь силы, чтобы выиграть время. Главное — маневр: дал огневую пощечину немцу и, пока он опомнится, уходи на следующею позицию...» Потом генерал взял мою карту и схему и приказал доложить. Когда я кончил, по его лицу пробежали смешливые морщинки, и он сказал: «М-да, затея, видать, недурная... Заманчиво... Очень заманчиво. Но как она на деле получится?» Потом поднял трубку и говорил с вами. Одним словом, товарищ комбат, решение утверждено, и нам его надо выполнять, — закончил свой доклад Рахимов.