За нами Москва. Подполковник Курганов.Часть 2

Деревянный домишко, в котором мы сидели, вдруг заходил ходуном, посыпалась штукатурка, зазвенели стекла, затрещали косяки.
— Что это такое, Хаби?
— Бомбят, товарищ комбат...
Мы вышли на улицу. Гудели немецкие самолеты. Они звеньями шли с запада, против солнца, разворачивались, пикировали. Падали черные грушевидные бомбы, вздымались смерчем взрывы над Горюнами. Вдруг над самым лесом, со стороны Шишкина, прорезая воздух, с шелестящим свистом пронеслись тройка за тройкой маленькие наши истребители.
— Вот и наши! — вырвалось у Рахимова.
— Ребята, товарищи! Наши идут, наши идут! — слышались из окопов возгласы бойцов.
Истребители, как бы вынырнув из гущи леса, задрав носы, с протяжным воем взвились вверх, описывая дугу, мигом очутились над эскадрильей бомбардировщиков, разворачивающихся под прикрытием косых солнечных лучей, зашли им в хвост и открыли огонь.
Бомбардировщики, не доходя до того места, откуда они обычно шли в пике, рассыпались в разные стороны, беспорядочно сбрасывая свой бомбовый груз над лесом. Наши не отставали от бомбардировщиков, преследуя их, словно ястреб стаю гусей.
Один из неуклюжих немецких бомбардировщиков сначала качнулся с крыла на крыло, потом завилял, заметался и, припадая на левое крыло, пошел вниз.
Он рухнул на поляне у железнодорожной будки и взорвался, а остальные, прижимаясь к лесу, преследуемые нашими истребителями, ушли в направлении на Волоколамск...
Не успели мы перевести дух и еще раз взглянуть друг [333] на друга, как снова раздался гул. Мы вскинули головы, ища в небесном горизонте самолеты: «Опять немец, или наш?» На сей раз тройками, шестерками шли наши бомбардировщики в сопровождении истребителей. Они шли над Шишкином, над Горюнами, над Матренином. Самолеты развернулись над районом Рождественское — Ядрово — Дубосеково и, отбомбившись, ушли в юго-восточном направлении, а вслед за ними прошмыгнули наши штурмовики, поливая пулями и мелкими бомбами след наших бомбардировщиков.
— Видно, наши решили авиацией упредить наступление противника, — сказал Рахимов.
Прошло несколько часов в напряженном ожидании наступления противника.
— Ну теперь, товарищ старший лейтенант, кажется, наш черед приближается, — сказал подполковник Курганов, слезая с коня.
Как бы в подтверждение его слова, разразилась громовая канонада артиллерийских залпов. Противник начал артиллерийскую подготовку. Взрывы вздымались впереди, в лесу. В воздухе зашуршало, зашелестело, заворковало, засвистело — на нас неслись вражеские снаряды. Мы едва успели укрыться в узкой траншее. Один за другим три залпа обрушились на Горюны. Тяжело ухнули взрывы, качнулись, сверкнув молниями, черные столбы, земля посыпалась мерзлыми комьями на голову. Дым, пыль, огонь заволокли деревню.
— Да он, подлец, метко угодил, — сказал Курганов, отряхивая с себя землю. — Думаю, он ведет огонь пока по площадям, у него наблюдателей впереди нет. Мы оказались под шальными залпами.
«Нечего сказать, «шальные залпы!» Если раз пять так продолбит, и прятаться некому будет, не то что дорогу держать», — промелькнуло у меня в голове.
На окраине села горели два сарая и дом. На пожаре распоряжался Борисов.
— Раненых много? — спросил я его.
— Четверо, легко...
— Значит, наши траншейки пригодились? Как хорошо, что людей из деревни вывели! — сказал Рахимов. [334]
— Я пойду на огневую, — сказал подполковник, — Если наши наблюдатели засекли какую-нибудь батареи противника, прикажу подавить ее.
... Противник пошел в атаку. Наши встретили его огнем. Лес ожил трескотней ружейных выстрелов и пулеметных очередей. Шли немецкие цепи. Наши, прижав их к земле, перебегали к следующим позициям. Рота танков обгоняла залегшую цепь пехоты и на коротких остановках прочесывала лес огнем из пулеметов; иногда танки изрыгали беглый огонь из своих пушек.
Передовые части противника натыкались на наши минные поля и лесные завалы. Два танка подорвались на противотанковых минах. Немцы насторожились, но шли.
За нами оставалась последняя линия заграждений, за ней — поляна, в середине которой расположены Горюны.
Я попросил подполковника Курганова держать дорогу под огнем, а Танкову и Бозжанову приказал немедленно отвести людей к Горюнам и Матренину, не задерживаясь на последней линии заграждений.
У самого выхода из леса были установлены два фугаса — кучей наваленная взрывчатка. Фугасы были обложены заряженными противотанковыми и противопехотными минами, в расчете на детонацию фугаса от их взрывов, так как другими средствами для взрыва мы не располагали. Набредет ли на мины солдат или — еще лучше — танк? Сдетонируют ли наши фугасы?
Когда я подъехал к Горюнам, к моему удивлению, на южной окраине деревни на огневых позициях стояло четыре длинноствольных зенитных орудия. Ко мне подошел высокий старший лейтенант и доложил, что он прибыл в мое распоряжение до наступления темноты и по указанию Рахимова занял огневую позицию. На мой вопрос, почему он занял огневую позицию в самой деревне, старший лейтенант ответил:
— Для стрельбы по воздушным целям нам нужна открытая площадка с круговым сектором обстрела.
— А если самолеты сюда не пожалуют, а танки вот-вот выйдут из леса...
— Мы, товарищ старший лейтенант, и по танкам можем вести огонь, — прервал он меня, — у нас есть и бронебойные. [335]
В штабе я, к моей большой радости, увидел Толстунова. Вместе с Рахимовым они пили чай.
Через несколько минут после моего прихода меня вызвал к телефону генерал.
— Курганов мне доложил, что вы рокируетесь. Это правда?
— Правда...
— Вы сумеете всех вывести?
— Почти все здесь...
— А успеете занять позицию?
— Успеем. Впереди еще одна линия заграждения, да и Курганов нас хорошо поддерживает...
— Журавли прибыли?
— Они заняли...
— Толстунов у вас?
— Я с ним только...
— Вы не успели с ним еще поговорить? Он вам кое-что расскажет. Немедленно эвакуируйте раненых. Маш...
Связь оборвалась.
На этот раз генерал только задавал вопросы и, обрывая меня на полуслове, видимо, очень спешил.
* * *
Толстунов кратко рассказал обстановку. Из его рассказа я понял, что противник переносит свои основные усилия на участок левого соседа нашей дивизии...
Особенно трудно приходилось выводить из боя полк Елина. Противник, вклинившись в боевые порядки полка, напал на командный пункт; командир отбился, начальник штаба был тяжело ранен, управление было дезорганизовано. Полк был расчленен на две части. Комиссар полка Петр Васильевич Логвиненко взял бразды правления в свои руки. Лишь благодаря его решительным действиям удалось организовать заслон в бреши прорыва, потом, под вечер, контратакой прорваться к своим, под покровом темноты собрать людей и навести порядок.
— Люди до того измучились, прямо с ног валились... Шли медленно. Как только сделаем привал и присядем, то уж смотри в оба — половина людей тут же засыпает... Ты ведь знаешь Петра Васильевича, характер хлеще твоего. Он сначала нервничал, угрожал, но потом устал, успокоился, образумился, начал с нами советоваться, называть [336] нас «хлопцами»... На одной поляне остановились на привал. Комиссар созвал всех командиров и политработников и приказал нам протереть лица снегом три-четыре раза. Когда мы это проделали, он говорит: «Вот так, хлопцы, всегда разгоняйте сон. Я с самого вечера пользуюсь этим сноразгонсином. Как бы ни ныли ноги, не садитесь, а то заснете. А теперь идите по своим подразделениям и охраняйте их сон, — пока мы здесь разговаривали, ведь бойцы-то заснули...» Мы с комиссаром прошли вдоль колонны несколько раз. Представить себе не можешь, какая жуткая картина: люди спали кто где сел, что-то вроде мертвого муравейника...
Я раньше знал, что голод превращает человека в зверя, но никогда не думал, что сон «мертвит» человека. Ужасающее было зрелище — хоть весь полк руками бери. Люди ни на что не реагировали. Усталые, они засыпали мгновенно.
Далее Толстунов передал мне приказание генерала: «Держаться сегодня и завтра за высоту «151,0» и за Магренино особенно не цепляться. Держать Горюны на шоссе...»
Вошел Рахимов и доложил, что рота Танкова и взвод Бурнаевского прибыли и заняли свои позиции. Спросил, куда поставить капровцев.
— Капровцев пошлите в распоряжение подполковника Курганова, пусть они там отдохнут и прикрывают артиллерийские позиции на случай, если немец нас быстро сомнет. А с наступлением темноты они уйдут вместе с артиллеристами.
— Генерал же приказал их немедленно вернуть! — вмешался Толстунов.
— Но противник находится так близко, что если рота автоматчиков просочится к нам в тыл, она перебьет артиллеристов.
— А, тогда да! — согласился Толстунов.
— Я их сам поведу туда, товарищ комбат, — в знак согласия отозвался Рахимов.
Позвонил Курганов:
— Вы капровцев всерьез переподчиняете мне?
— Да, всерьез, товарищ подполковник. В случае чего — с тыла мне более нечем прикрывать ваши огневые позиции.
— Спасибо, дружище! Я вас понимаю, дорогой... Мои [337] наблюдатели пусть сидят с командирами рот и взводов и докладывают мне их заявки. Пусть не стесняются. Иван Васильевич еще подбросил «огурцов».
Подполковник Курганов был самым строгим, требовательным и властным из всех командиров полков. Мы, младшие офицеры, его побаивались, но уважали за справедливость. Признаться, для меня были приятны его «Спасибо, дружище! Я вас понимаю, дорогой!», и особенно меня обрадовало его «Пусть не стесняются»...
— Огурцы! Огурцы прибыли! Огурцы прибыли! — закричал я, отдавая трубку полевого телефона дежурному телефонисту.
Бозжанов и Толстунов смотрели на меня, как на помешанного.
— Какие такие огурцы? Ты что, комбат?
— Иван Васильевич прислал.
— Какой Иван Васильевич?
— Генерал Панфилов подбросил нам снарядов.
— Фу! к бесу тебя, комбат! Я думал, что ты тронулся, — радостно улыбаясь, замахал рукой Толстунов.
— Да, я тронулся, Федор Дмитриевич. Теперь малость поддадим жару немчуре. Знаешь что, теперь я перед Горюнами огневую завесу могу поставить. Пусть попробует сунуться.
— Да постой же, расскажи толком.
— Толком я расскажу не тебе, а немцам, они скорее поймут, чем ты.
— Ну, опять ты начинаешь, — огорченно развел руками Толстунов.
Бозжанову, стоявшему в недоумении, я приказал:
— Быстро ко мне Танкова, Рахимова, Степанова, Борисова!
Толстунов мало знал лейтенанта Танкова. Я кратко рассказал Толстунову о нем и о том, как мы сегодня впервые с ним по-настоящему познакомились на поле боя — в борьбе за полосу заграждения, куда были выброшены и два взвода из роты Танкова. Я рассказал Толстунову, с каким достоинством и выдержкой лейтенант Танков вел себя на поле боя. При этом я употребил выражение: «Он культурно воевал», и эти слова рассмешили Федора Дмитриевича.
... Пришли Рахимов, Танков, Степанов и скромный Борисов. [338]
Бозжанов вошел последним и молча козырнул, как бы говоря: «Вот, я их привел».
— Степанов! Немедленно проверьте наличие средств связи у нас и у артиллеристов. Установить связь со всеми наблюдательными пунктами командиров рот и взводов.
— Слушаюсь, товарищ комбат!
— Идите выполнять! Борисов, сколько у вас повозок?
— Двадцать, товарищ комбат.
— Десять повозок с самыми лучшими конями поверх ящика нагрузить сеном или соломой и держать в готовности, чтобы на них эвакуировать раненых.
. — Есть, товарищ комбат.
— Идите. Лейтенант Танков!
Танков, как и другие, вытянулся, чтобы выслушать приказ.
— Ваша рота составляет основной костяк горюновского гарнизона. За Горюны вам отвечать в первую очередь. Мы не будем мешать вам, мы уйдем отсюда к железнодорожной будке. Вы будете оборонять Горюны и охранять нас. Мой НП останется на месте. Уйдут отсюда только штаб и узел связи. Ко всем вашим наблюдательным пунктам прибудут артиллерийские наблюдатели. Через них без всякого стеснения давайте заявку на артиллерийский огонь подполковнику Курганову. У него хватит снарядов, по крайней мере, до наступления темноты. Противотанковые и зенитные орудия и саперов, что в районе Горюнов, полностью переподчиняю вам. Командуйте ими, как полновластный командир.
— Ясно, товарищ комбат, — задумчиво произнес Танков и, запнувшись, нерешительно добавил: — Только разрешите за советами к вам обращаться.
— Будьте уверены, в советах и в брани, товарищ лейтенант, отказа не будет, — смеясь, ответил за меня Толстунов.
Танков ушел. Бозжанов без разрешения юркнул за ним в дверь.
Заметив это, Толстунов, улыбаясь, сказал:
— Не выдержала душа поэта — пошел первый советник.
В это время Курганов начал бить изо всех своих пушек по немцам, а немцы — по Горюнам.
— Что это такое? — встревожился Толстунов. [339]
— Обычная артиллерийская перебранка, — спокойно ответил Рахимов. — Значит, он уже на исходном ремни подтягивает...
В это время недалеко от нашего дома грохнуло несколько взрывов. Дом закачался, как при землетрясении, посыпалась штукатурка.
— Видать, не на шутку, — промолвил Толстунов, глядя в потолок.
Мы втроем наметили по карте НЗО и ПЗО, Рахимов пошел докладывать Курганову наши соображения и просьбы об артиллерийской поддержке.
Мы с Толстуновым вышли на улицу. Горело несколько домов. Борисов и горстка бойцов бегали, пытаясь потушить пожары.
— Борисов! — крикнул я. — Убирайтесь отсюда! Он остановился, указал рукой на горящие дома:
— А как же? Ведь добро... дома горят!
— Пусть горят! Немедленно все марш в лес! Они послушно побежали в лес.
Мы пошли на наблюдательный пункт.
— Хорошо, что заблаговременно эвакуировали местное население, а нам-то такая катавасия по штату положена, — сказал Толстунов.