Кунанбаев Ибрагим Кунанбаевич (Абай)

Поэзия — властитель языка,
Из камня чудо высекает гений.
Теплеет сердце, если речь легка,
И слух ласкает красота речений.

А если речь певца засорена
Словами, чуждыми родному духу, —
Такая песня миру не нужна,
Невежды голос люб дурному слуху.

Коран с хадисом славны вязью слов,
В них мысль узорно вплетена в реченья,
Когда б не рифмы, не соблазн стихов,
Пророки бы молчали, без сомненья.

Молящийся в мечети мудрый муж,
Ученые, чьи в полночь пылки споры, -
Все любят красноречие. Кому ж
Не любо ткать словесные узоры?

К стихам стремятся смертные равно,

Белый лоб - серебро, чей тонок чекан,
Он глазами лучистыми осиян.

Тонко вычерчен двух бровей полукруг.
Облик юной луны красавице дан.

Нос ее - словно выточен на лице.
Кто расскажет, как цвет ее щек румян!

Ожерельем жемчужных ее зубов
Я любуюсь, от жгучих желаний пьян.

Смех журчащий ее - как дробь соловья.
В мудрой речи ее не гостит обман.

Шелк завидовать может шее такой.
Кто в ее подбородке сыщет изъян?

Как тонки очертанья точеных плеч!
Туг и свеж этих юных грудей шафран.

Безупречен налив этих двух плодов,
И маняще упруг тростниковый стан.

Куюсбаю я шлю свой заветный привет.
Жеребца, что сулил, я не вижу, заметь.
Обещаешь при мне, как уеду молчишь,
Или слава лгуна тебя манит, мой свет?!

Куюсбай Абенулы (1842-1910) – знатный выходец
из рода Тобыкты-Мамай, чей родственник украл лошадь
и не возвращал законному владельцу,
за которого здесь и вступается Абай.

перевод А. Кодара

Подснежник торопится вспыхнуть к весне.
Но сколь проживет, он не знает вполне.
До лета дорос, и хмельной от жары,
Он тополь готов обогнать в вышине.
Вот осень настала, промерзла земля,
Он гибнет в цвету, не догнав ковыля.

Наслышан и я про мечты молодых.
Но есть ли основа к стремленью у них?
Пока соберешься, уж силы не те,
И жар твой угас, и в морщинах твой лик.

Габидолла - аульчанин Абая, сын муллы Габитхана,
отличавшийся самонадеянностью и любовью к безудержной похвальбе.

Различен с природой в судьбе человек.
Обратно ему не вернуться вовек.
Разлуку души со своей оболочкой
Прозвали мы смертью, взяв на сердце грех.

Нас много, поддавшихся ходу вещей,
И мы, оступаясь, слабей и слабей.
Но тот, кто оставил бессмертное слово,
Не выше ли смерти душою своей?!

Земной суетой не заботиться как?
Для вечности бренность – негодности знак.
Но мира изъяны, увы, не познаешь,
Не следуя мысли пронзающей мрак.

Друг бренности вечному сможет ли внять?
Им места на равных в душе не занять.
Любитель земного, к Дню Судному глух ты,
Кто примет такой полуверы обряд?

Пусть овцы пройдутся по мутной воде,
К ней жир не пристанет. Волк, бледный, в беде.
Как волк тот и я, озираясь повсюду,
Сиротство и брошенность вижу везде.

Неужто мне доли иной не дано?
Земную юдоль презираю давно.
Душа моя сирая, бьется, взлетая,
Но как ни кружила бы, всюду темно.

Я думою полн о Всевышнем одном,
Влечет он к себе меня ночью и днем.
Но смертного разум бессилен пред богом,
Плоды его вянут в усильи пустом.

Познанье иного подвластно уму,
Я только Творца своего не пойму.
В бессильи заснув, я глаза открываю,
Чтоб вновь попытаться проникнуть к Нему.

К Аллаху дорога ведет не из уст.
Нетрудно любить на словах.
Раденье сердечное, искренность чувств, -
Иного не примет Аллах.

Всю силу природную, коей велик,
Ты тратишь на творчество, горд,
Когда твой разумности сердца родник
К Создателю рвением тверд.

Величие Творца не осилить уму,
Его не опишет язык.
Но сущ несомненно, свидетель всему,
Зачем, для чего Он возник?!

Ни разум, ни чувства Его не прозрят,
Ты сердцем воспримешь Его.
Напрасно схоласты о догмах твердят,
Не знают они ничего.

Наш холоден Ум наподобие льда,
Горячее Сердце согреет всегда.
Разумность и такт, прозорливость терпенья,
В нас Воли рождает тугая узда.
Держа в триединстве Ум, Сердце и Волю,
Ты к цельности редкой придешь без труда.
Но взяты поврозь, они будут ущербны, -
Не славят явлений, где много вреда.
Живу неспособный смеяться и плакать,
Лишь с сердцем мятущимся, с коим – беда.
Ум, Сердце и Воля – ничто друг без друга,
А Знанье их суть пронесет сквозь года.

Ты – очей моих свет,
Ты – души моей цвет.
Заболел я тобой,
Исцеления нет.

Самый мудрый казах,
Тот, кто в зрелых летах,
В мире ровни тебе
Не нашел бы никак.

Плача, песнь заведу,
Весь слезой изойду.
Если дело в словах,
Я для милой – найду.

Строг и сдержан, спою
Про любовь я свою.
Я давно своих чувств
От тебя не таю.

Тайн сердечных знаток,
Взор девичий глубок.
У невинной на вид,
Суд на деле жесток.

Пусть страдают вокруг,
Ты терпения друг.
Я пылаю, горю, -
Не снисходишь до мук.

Бия** красит совет,
Дом зовет нас на свет.
У бестрепетных душ

Добро проходит быстротечно,
А зло в любое время вечно.
Надежды конь, как в дни былые,
Не рвется в выси бесконечно.
Вонзай ты хоть двойные шпоры,
Увяз в печали он сердечной.
Уйдешь в одну печаль и тут же
Их сонмы гонит ветер встречный.
Старик – летучий страж кочевий,
Кружа верхом, рыдает желчно.

Когда в оковах туч мрачнеет,
Возможно ль небу улыбнуться?
Когда в тревоге сиротеет,
Возможно ль сердцу встрепенуться?
Когда тобой печаль владеет,
Губам к улыбке не вернуться.
Но тот, кто выдержать сумеет,
Тому в позор не окунуться.

И все же, если грусть чрезмерна,

Обложено небо нашествием сумрачных туч,
Промозглый туман покрывает округу, тягуч.
Проносятся кони, кобылы бегут, стригунки,
Как будто их кто-то согреет, велик и могуч.

Ни зелени нет, ни цветов, как в прошедшие дни,
Не слышно ни смеха, ни детской шумливой возни.
Деревья без листьев… тростник, что потерян и гол…
На нищих семейку похожи соседством они.

Вон кто-то собрался заняться дублением кож.
В чапане дырявом не очень, однако, пригож.
Молодки латают изодранный войлок у юрт,
Свекрови доверив пряденья упругую дрожь.

Вон птиц вереницы. Не надо далеких им стран.

С густою челкой, с ухом как тростник,
С высокой шеей, взгляд раскос и дик.
С загривком мощным, с гривой словно шелк,
С зашейной ямой, чей размер велик.

Широк ноздрей, губаст и толстогуб,
С хребтом могучим, словно гор уступ.
С игрою мускул налитых, грудаст,
Как беркут, что берет добычу, груб.

С копытом круглым, ровным как такыр,
С коленями раздвинутыми вширь.
С ногой высокой, чей притоп упруг,
С лопатками просторными как мир.

С раздольным крупом, тонкостан, бокаст,
Как ни смотри, он под седло горазд.
Кургуз хвостом, чей жесткий волос сух,

Во имя твое, друг аллаха Махмуд,
Начинаю рассказ, и уста не солгуд.
Когда был халифом Гарун-аль-Рашйд,
Жил в Багдаде достойный джигит Масгуд.

Случилось, из дальней поездки домой
Возвращался Масгуд дорогой глухой.
Вдруг он слышит, на помощь кто-то зовет,
Надрывает гортань бессильной мольбой.

Подъехав, видит: грабит вор старика,
Занеся над сединами сталь клинка.
"Кто б ты ни был, тебя я спасу",— сказал
И стиснул ногами коню он бока.

Но увертлив был вор, изменил кинжал —
И спаситель едва сам жертбой не стал.
Ранен вором Масгуд, старик невредим,

Помнит мир Искандера, его дела.
Македония скипетр ему дала.
Был сыном Филиппа-царя Искандер.
Мечтою о славе его жизнь была.

Когда умер Филипп, Искандер вступил
в двадцать первый свой год, был в расцвете сил.
Малолюдным, тесным считал он свой край,
К соседям завистливый взор обратил.

Увидел богатства, плоды их труда,
Собрал войско, повел на их города,
Покорил много стран, царей низложил,
Истребил народы, посевы, стада.

Много крови в моря и в реки он влил.
Без счета невинных на смерть осудил.
Осталась недобрая память навек
О кровавых делах, что он совершил.

Доказательством существования единого и всемогущего Бога является то, что многие тысячелетия на различных языках люди говорят о существовании Бога и сколько бы ни было религий, все считают, что Богу присущи любовь и справедливость.
Мы не создатели, а смертные, познающие мир по созданным вещам. Мы — служители любви и справедливости. И отличаемся тем, насколько лучше один другого осознаем творения Всевышнего.
Веруя и поклоняясь сами, мы не вправе сказать, что можем заставить верить и поклоняться других.