Джумагулов Макан

Елемес со страхом наблюдал за происходящим. Вот медведь повернулся к Киясу, который помаленьку перешел на ту сторону макушки перевала. Медведь, вытянув шею, словно завороженный, смотрел на перчатки Кияса. И Елемес сообразил, что теперь можно проскочить мимо них, пока внимание зверя занято Киясом. Да, да, за конем, прячась, можно проскользнуть..,И он, крепко взявшись рукой за уздцы, стал направлять коня вперед, а сам, прикрытый Жирен-Каскатом, осторожно ступая, крадучись, пошел, пошел... И конь, кажется, тоже понял, что они успеют улизнуть.

Они спустились в щель. Спешились у ручья, метров на сто повыше от дороги и того места, где погиб отец Кияса... Напились воды. Напоили коней. Стреножили их и, освободив удила, пустили попастись. Сами сели отдохнуть и подкрепиться в тени дерева, между валунами. Кияс достал из переметной сумы-хурджуна большой кусок вареной баранины, полбулки хлеба, огурцы, луковицу, соль в спичечном коробке, все разложил на газете. Затем принес из ручья воды в кружке. Достал складной нож, очистил лук и огурцы от кожуры, разрезал на дольки и пригласил мальчика к «столу».

По селу прошел слух, будто в горах объявился медведь, который нападает на человека... Только один Кияс не успел об этом узнать: накануне он приехал ночью из областного центра, переночевал дома и рано утром, оседлав коня, навьючив на него спортинвентарь, отправился с соседским мальчиком в путь, когда мать еще непроснулась. Солнечным июльским днем на высокий Джунгарский хребет поднялись двое верховых: Кияс Сугуров — тренер-любитель по боксу и его спутник Елемес Байжолов, только что окончивший девятый класс.

До часу ночи просидели друзья в ресторане. Нурбай несколько раз просил Дастана рассказать эпизод из его боевого прошлого, но Дастан знал, что многие случаи из его воспоминаний похожи на героические или на фантазию — в них поверить трудно. Он помнил напутствие своего командира, который, когда Дастан демобилизовался, на прощанье ему сказал: «Еркеев, ты там, дома, особенно не распространяйся о том, что имел дело с «катюшей»... Оружие-то у нас пока секретное, сам понимаешь...» И поэтому не любил рассказывать о войне. Так, болтая о том о сем, они не заметили, как пролетело время.

Дастан Еркеев, экспедитор столовой-ресторана при гостинице «Восток», сдал продукты кладовщице Клавдии Ивановне, или, как ее все зовут, тете Клаве, отпустил шофера и, поскольку рабочий день уже закончился, попрощался с работниками кухни. Обычно после работы он шел домой, а тут его потянуло к Нурбаю, молодому другу, который тоже работал экспедитором в кафе, расположенном неподалеку.
Дастан шел к Нурбаю, не позвонив предварительно, зная, что тот перед уходом, как правило, долго копается. Нурбай действительно был на месте.

И незнакомцы опять о чем-то оживленно заговорили.
А я задумался: значит, меня обманывали. Я кое о чем начинал догадываться: Малдыбай не любил Советскую власть, а его сыновья воевали против нее, против этих чекистов. Меня обманывали, называя чекистов чудовищами. А они, оказывается, вовсе не чудовища. Они батыры, хорошие, люди. Они воюют с бандитами.
— Вот что,— сказал вдруг казах, похлопав меня по плечу,— знаешь город Алма-Ату?
— Знаю.
— Тебе надо туда поехать. — Зачем?
— Скоро там откроют детский дом. Туда будут брать всех сирот. Будешь учиться. Ты хочешь учиться?

Как-то Кайша сказала, что скоро будем кочевать. Эти слова меня обрадовали. Уж больно тесно было жить в этой узкой щели, где горы были похожи на стены сказочной крепости, вершина которой уходила за облака. Иногда казалось, что мы, заколдованные и обреченные, живем на дне каменного сундука. Скалы эти так давили, что вроде и дышать было нечем. Будем кочевать... Я представлял себе иные места, где много травы, летают бабочки, растет земляника, поют жаворонки, где есть леса, ельники или ровное поле, где можно побегать.

Скалы да колючие кустарники, по которым я лазил каждый день, вершили свое дело: моя одежда быстро изнашивалась. Я латал ее, пришивая заплату на заплату. Шею заматывал тряпьем, подпоясывался, чтобы не продувало. Но особенно доставалось сапогам, они совсем развалились. Чинить я их не умел, поэтому просто обматывал тряпками, обвязывал бечевкой. Но ноги мерзли. Каждый вечер я подолгу отогревался у печки. А хозяин ругался:
— Что ты прилип к печке?! Иди, помогай загонять скотину в сарай.

Все холоднее дни, все ближе зима. На деревьях совсем мало листьев. Ветер, хоть и слабый, а все же пробирает.
Тяжелая болезнь унесла моих родителей: два года назад— мать, а в прошлом году и отца. После этого мне стало трудно жить в маленьком ауле Киикбай, в бившемся клином в горную щель.

За вагоном раздались крики: «Ой, стой, куда!.. Полундра, поезд пошел! На-ат-ка, скорей!.. Ма-ма!.. Апа-а!.. Ата-а!..» Со стороны Сырдарьи с неистовым криком, с перекошенными от страха лицами бежали люди, будто за ними гнались тигры. Многие были одеты, но немало было среди них и тех, что не успели одеться. Вот несется с мешком под мышкой «обжора», придерживая в обеих руках свою одежду, что-то на бегу дожевывая. Одна нога обута, другая — босая. В руке на шнурке болтается его второй ботинок.

Согревшись кипятком, ребята улеглись на своих местах. Поезд стоял опять на каком-то разъезде, где-то уже за Саратовом. Пассажиры давно позавтракали, и теперь мужчины, человек шесть, собравшись на другой половине вагона, «резались» в карты. И поезд стоял почти весь день. У этого «пятьсот-веселого» были свои «привычки»: стоять по пять-шесть часов, а то и более, на одном месте, чаще всего, почему-то, на каком-нибудь полустанке, разъезде или махонькой — из трех с половиной домиков — станции. Уже немало проехали крупных городов: Рязань, Куйбышев, Саратов... Но ни в одном из них он не стоял.

Мамыр опустил глаза. Султан бил его по больному месту: с детства, не обращая внимания на тяжелую жизнь, на суровые испытания безотцовщины, Мамыр увлекался только искусством, с упоением подчиняясь его волшебству. И совсем мало интересовался житейскими заботами, хотя часто голодал, особенно после того, как умерла мать. Правда, сестра Анар поддерживала брата: стирала ему, шила, латала, делилась с ним последним куском, порой сама недоедала, но его подкармливала. Она видела, как он фанатически предан живописи. Из брата, казалось ей, в самом деле может получиться художник. И не ошиблась.

На втором этаже мастерских Союза художников — большой вестибюль, в глубине которого стоит бильярдный стол. По вечерам завсегдатаи играют в «американку», «московскую» и изредка в «пирамиду». Здесь иногда встречаются и старые приятели — известный живописец Мамыр Самбеев и архитектор Султан Ер-кеев. Когда-то они вместе учились в художественном училище, жили в одном общежитии. И хотя потом их пути в жизни разошлись, старая дружба сохранилась.
Обычно, когда Мамыр начинает обыгрывать Султана, он веселеет и, взмахнув густыми бровями, полушутливо роняет:

Полтава... Полтавщина... Днепр... Дорогие, ставшие навсегда родными места. Двадцать восемь лет они живут в моем сердце — с тех пор, как наш 230 гвардейский полк 80 гвардейской дивизии в составе 4 гвардейской армии прошел с боями через Полтавщину и форсировал Днепр в районе Градижска.
Пережитое на войне, как старая рана, нет-нет да напоминало о себе — приходили во сне боевые товарищи... Снились холмы и поля Полтавщины... Днепр... Нередко я просыпался от нашего боевого клича: «Вперед, автоматчики!..»

Несмотря на то, что война еще не кончилась, несмотря на все трудности военного времени, советский народ думал о завтрашнем дне, о вечности культуры. В Алма-Ате заканчивалось строительство театра оперы и балета, И вот зимой весь наш курс мобилизовали в помощь строителям. Надо было в быстром темпе закончить облицовочные работы внутри здания. Месяца два мы каждый день после занятий в училище до поздней ночи помогали графикам и прикладникам вырезать из дерева всевозможные орнаменты, узоры, буквы, лепили, оформляли плафоны, карнизы, порталы, потолки, колонны, стены.