Алимжанов Ануарбек (Ануар) Турлыбекович

— В кого прикажете стрелять, господа?! В какого киргиза?! Нет большего сраму, чем этот случай... Киргиз уходит из-под стражи. Позор!—кричал генерал.
Чтобы скрыть оплошность своих подчиненных, нужно было сохранить в тайне побег Махамбета. И потому, кстати воспользовавшись случаем показать свое «милосердие», военный суд публично объявил, что «подсудимый Утемисов... препровожден за линию с воспрещеньем приближаться к оной, если же осмелится нарушить за-прещенье или перейдет на Внутреннюю сторону, то подвергнется строжайшему наказанию».

В своем рапорте генералу Перовскому от 17 ноября 1837 года Гекке писал о «...превосходстве отборных коней» повстанцев, об их «...умении владеть пикой».
«Это беспримерно,— оправдывался Гекке, объясняя причины невыполнения приказа Перовского о поимке Исатая и Махамбета,— чтобы ордынцы отважились броситься на орудие...
Из точного и справедливого описания, ваше превосходительство, усмотреть изволите, каким отчаянием руководима шайка Исатая».

Когда туленгутов от сарбазов разделяли двести или триста шагов, разъяренные животные вырвались вперед. Торчащие спереди острые дубовые и осиновые колья защищали их грудь. Туленгуты старались увернуться от страшных ударов, поворачивали коней в сторону, их строй смешался. А сзади на них в это время насели казаки, которым приказали всеми силами удержать ногай-линцев, если вздумают повернуть коней назад.

«По пути в Тас-Тобе к вам присоединится султан Караул-ходжа вместе с четырьмя сотнями ордынцев и сорока казаками,— говорилось в послании.— Полковники Меркулов, Истомин, Трофимов в пути... Подполковник Алиев из Астрахани через день будет у Тас-То-бе с тремя сотнями солдат и артиллерией, полковник Бизенов прикрывает дорогу бунтовщикам на Урал, при мне султан Чингали Орманов, его шесть сотен ордынцев идут впереди моих восьмисот солдат...»

Утром Курмангазы видел, как мимо аула строй за строем проходила конница Жангир-хана, казачьи полки и солдаты с линейных укреплений. Рослые кони тащили пушки. В эти минуты Курмангазы особенно хотелось вырваться из цепей. Бежать, бежать к Исатаю, предупредить друзей об опасности и вместе с ними умереть в бою, если не суждено победить. Умереть так же, как умирали в бою лучшие сыны степи. У него родилась надежда на побег, когда конвоир, отделив его от друзей, повел к дому Асана.

— Ноян! Настал час! Заткни пушкам глотку!
Клич сардара подхлестнул джигитов. Обнажив сабли и сомкнув ряды, они стремительной лавиной бросились за Исатаем. Казалось, уставшие за дорогу кони обрели второе дыхание. Рывок головной сотни был настолько стремителен, что артиллерия карателей не смогла сделать третий залп...

Туленгуты отступили. Этот бахсы еще не нарушил приказа, не перешел ручья. Так пусть лежит, если нравится.
Постепенно установилась полуденная тишина. После сытного обеда что воин, что чабан — все одно — час-другой дремлют, особенно в степи, в жару, а еще больше в песках.
Дервиш вгляделся в сторону дороги на Косчагыл. Там было пустынно, лишь верблюдица с верблюжонком спускались с невысокого косогора в ложбину...

Сарбазы ждали Исатая. Но никто, даже сам Исатай, больше не сможет заставить их расседлать коней. Они готовы пойти за Исатаем и Махамбетом в огонь и в воду, только не ждать, только не зябнуть в этой темной, холодной ночи. Нервы сарбазов были напряжены.
— Почему медлит Исатай? Кто кричал в ночи? Кто поднял всех? Почему умолк барабанщик?— Все смотрели туда, где высился шатер Исатая. Там собралась толпа. Там спорили батыры. О чем?
Терпение покидало сарбазов, когда откуда-то из глубины левого фланга донеслось страшное, хлестнувшее всех слово:
— Измена!

— А что, если враг окажется коварен, силен и жесток и панцирь будет не под силу стреле?— спросил капитан.

— Обезглавить смутьяна!—бросил Жангир и приказал больше его не беспокоить.
Шел ханский совет. В зале находились все бии, визири и султаны-правители,

В сопровождении телохранителей на взмыленных конях въезжали в крепость султаны, правители западных, восточных, северных и южных областей и родовых союзов. Вслед за ними шли перепуганные, растерянные богачи, которые, бросив свои стада и аулы, бежали от гнева повстанцев. Они искали защиты. Попав сюда, в ставку хана, они заискивали перед самим владыкой и офицерами из линейных укреплений, присланными генерал-губернатором Перовским для переговоров с Жангир-ханом.
Каждый хотел вымолить у хана охрану понадежней.

...Прямо к Курмангазы, размахивая малахаем, несся всадник. Он что-то кричал, но невозможно было разобрать слов. Курмангазы смотрел на аул. Там в пыли и дыму носились люди, горел дом. До слуха Курмангазы донесся чей-то плач, лай собак. Он увидел вооруженных людей и понял, что выстрел донесся оттуда.
Всадник был уже близко. Вглядевшись, Курмангазы узнал Жакыпа и сбежал с вершины холма навстречу.

— Земля колыхается под нами,— говорил мулла.—Все аулы словно взбесились, всюду смуты. Будьте начеку, баеке. Опять у всех на устах имя Исатая и беглого акына Махамбета. Оба скрываются в песках, поймать их трудно. Как и несколько лет назад, они вновь поднимают чернь против всемогущего хана Жангира...
— На этот раз им все зачтется. Что могут сделать песчинки против скал, овцы — против льва Жангира?— говорил Дулат.— Только вот беспокойств много будет, сюка всех их не переловят, этих голодранцев...

Курмангазы уже не слышал его. Он шел мимо покосившейся за лето землянки Акшолпан, Окна были задернуты высохшей, потрескавшейся бараньей брюшиной, вместо трубы торчало ведро без крышки. Перед дверью лежали комья коровьего навоза, обглоданная кость. Нет хозяйки, нет Акшолпан... Конечно, и другие дома не богаче, но порог у них чище.
А в общем-то, везде одно и то же. Сложенный в кучу кизяк, утоптанные плотно стога терскена, саксаула — жиделинцы готовятся к зиме.