Сарсенбаев Оразбек

Апырмай, вот повезло-то, а?! А я уже думал: все, конец, не видать уж мне пропажи, как своих ушей. Та­кая сумма! Целое состояние! И вдруг, на тебе, лежит перед носом. Скажите, кто нашел это? Кто он, этот доб­рый ангел, спасший мою честь?! Я всю жизнь молиться на него буду.

Парторг таинственно усмехнулся, еще больше по­мрачнел.

— Ладно. Довольно. Собери все это и сегодня же раздай, кому положено. Все!

Парторг отвернулся, будто не в силах был больше терпеть его присутствия.

— Понял... Конечно... Сейчас же... Спасибо,— бормо­тал главбух.

А тут словно прорвалось. Колхозники поднимались один за другим. Конечно, полностью оправдать предсе­дателя теперь, после всех обвинений, никто не решался. Однако и окончательно утопить его не дали. К концу собрания попросил слово представитель райисполкома и, конечно же, не -пожалел красок для очернения своего давнего недруга, однако и он понял, что задуманного намерения осуществить не удалось. Решение общего колхозного собрания, заранее составленное и написан­ное Мангазиным и его сообщниками, пришлось к удовольствию собравшихся переписать.

Престарелый Альмухан неделю промаялся в посте­ли, не мучаясь сам и не беспокоя других, но, видно, иссякли дни, отпущенные всевышним на его долю, и в удачливый день среды, на рассвете, он мирно рас­стался с жизнью. Помянуть известного в округе старо­го дехканина собралось много народу. Похоронили по­койника как подобает, со всеми обрядами и почестя­ми. Он тихо жил и тихо умер. Он знал, что умрет, и спо­койно ждал рокового часа. За день до кончины подозвал к себе маленького внука, прижал к себе легонько, сла­бым голосом произнес:

А что я буду делать... если не клевер сеять?

— Другой работы, что ли, нет?! Недавно Сейтназар снял бригадира отделения Кара-Унгир. Оказывается, колхозное добро себе присваивал. Пожалуйста, место свободно. Вполне подходит для сына Альмухана. И я, между нами говоря, не раз намекал на это председате­лю. Так почему он от тебя отмахивается? Ведь на строительстве ты доказал, на что способен. И работать, и людьми руководить. Читать-писать умеешь, в политике разбираешься. Ну, что еще надо? Где он еще лучшего бригадира найдет?!

Бекбаула приятно покачивало на крыльях славы. Он как бы невзначай махнул шурину, небрежно сказал:

— Ну, отвези свою ярку вон к той юрте, а я пошел в штаб.

— Молчи, ты, пустомеля! Позавчера только две ов­цы зарезали. Или забыл?

— Какие там овцы! Дохлятина. Одни жилы да ко-сти. Даже стыдно говорить. «Овцы...»

— Э, откуда для тебя найдем весной ярку с жирным курдюком?!

— Захотел бы — нашел. А то не хочешь! Думаешь одной кашей нам рты позатыкать... А от нее только брюхо пучит. И днем, и ночью... тырк-тырк... шорт знайит...

Ерназаров засмеялся, похлопал смутьяна по плечу. Байбол озадаченно посмотрел на комиссара стройки. Чего смеется? Он и не заметил, как, начав серьезно, испортил свою речь недостойным «тырк-тырк...»

Солнце поднялось на высоту копья, а они даже не проехали мимо Сунак-ата. По правую руку тянется железная дорога, по обе стороны которой монотонно гудят телеграфные столбы. Безустанно подвывает на разные лады ветер. Вокруг, сколько ни гляди, ни одной живой души. Разве что невзначай пролетит заблудившаяся ворона...

Пока он так думал, аулчане начали расхваливать его на все лады.
— Э, что ж... Пусть будет Бекбаул.
— Другого мираба нам и не надо.
— Чем окрики чужого слышать, лучше со своим дело иметь.
Сейтназар поднял руку.
— Нет другого предложения, товарищи? Бекбаул, опустив голову, вышел вперед.
— Мне сказать можно?
— Говори!
— Выберите мирабом кого-нибудь другого.,
— Э, это еще зачем?!—у Таутана округлились глаза.— Оу, ты что, от своего счастья отказываешься? Что за глупость?!
Бекбаул не понял. Озадаченно посмотрел на шурина.
— Какое... счастье?

Снег валил второй день и плотно укрыл необозримую степь. Он был мягок, пушист, в нем играли переливаясь многоцветные искорки. Колючий тростник и кряжистые кусты вырядились в мохнатые белые шапки. Горизонта не видно. Будто слились небо и земля. Вокруг простира­лось безмолвие, окутанное белым покрывалом. К обеду начала рассеиваться тускло-серая хмарь, и на небе вы­светилось пятнышко. Там, наверное, и было солнце.

Вообще, в жизни поводов для раздора всегда боль­ше, чем для согласия. Поводом может послужить лю­бая мелочь. Ну, вот, к примеру, сегодня уселся он с детьми перед телевизором, чтобы послушать концерт казахской музыки. Тут, задержавшись на работе, во­рвалась всполошенная Мадина и, скинув в коридоре туфли, крикнула:

— Ойбай, переключите скорее на десятый канал. Послушаем зарубежного певца.

Байсал вспылил.

— Зачем нам козлиное блеяние? Пусть дети при­общаются к своему родному искусству!

— Какое еще там искусство?

Проснулся Байсал в испуге. Припоминая сон, он долго лежал с открытыми глазами и с досадой чувст­вовал, что теперь уже не уснуть: смутная тревога не­жданно нахлынула, все ширилась, разрасталась в нем, превращаясь понемногу в давно знакомую ноющую боль. Перед глазами, точно выплывая из зыбкого сум­рака, все вновь и вновь появлялась старуха-мать в тор­жественнострогом, высоком белом тюрбане.Мать приснилась молчаливой, подавленной. Брови были насуплены, губы скорбно поджаты. Он говорил ей что-то, может быть, даже веселое. Но лицо белой старухи оставалось непроницаемо холодным.

Рис в этом году дал дружные всходы, и теперь они стали быстро подниматься. Только кое-где, по берегам арыков на краю делянок, виднелись прогалины. Не так давно на них произвели дополнительное досевание. Но, в общем, рисовые поля производили хорошее впечатле­ние, а это значит, что рис на всех делянках созреет во­время, и жатва пройдет в один срок.

Братья, притаившись, лежали на песке неподалеку от головного арыка. Они настороженно прислушивались к ночным звукам и, чтобы отогнать сон, разговаривали вполголоса. Иногда один из братьев приподнимался, вытягивал шею и пристально смотрел в сторону рисовых полей, стараясь разглядеть что-то в темноте. Уже нема­ло времени прошло с тех пор, как они пришли сюда, близилась полночь, но ни один посторонний звук не нарушал ночного спокойствия.

Ого! Около двух тысяч! Неплохо для одного раза! Пожалуй, целую семью можно год кормить... То-то же, чуяла душа липу...

— Взгляните, пожалуйста,— ревизор ткнул пальцем в сомнительные наряды, и главбух, едва посмотрев, вспыхнул до ушей.

— Апырай, а? Кто бы мог подумать? Передовик производства, один из руководителей совхоза, ай-ай-ай..

— Может, Дуйсеков тут ни при чем? Бригадир и счетовод — люди надежные?

— Я бы не стал за них ручаться. Но без Мадибека они ни-ни... Апырай, надо же! Никому, выходит, верить нельзя...