Проза

Стояла осень тысяча девятьсот двадцать первого roда. В уезде, где работал Хамит, шныряли бандиты. Небольшие шайки в два-три человека, вооруженные винтовками, револьверами, шашками, иногда и бомбами, бродили по уезду, как волки, потерявшие своих волчат, держа в постоянном страхе мирное население. Совсем недавно в уезде гремели ожесточенные бои с колчаковцами. Тревожно жилось людям по деревням и аулам. Противник то отступал под ударами Красной Армии, то снова наступал, и, когда наконец окончательно был разбит и прогнай, люди вздохнули свободно.

Оказывается, после боя с чехословаками Мухаметкали остался в живых и вместе с джигитом Телимбаевым и сорока товарищами из красного отряда, отступая, добрался до города Ишима, который был занят белыми. Отряд неожиданно напал на беляков, освободил сидящих в тюрьме красноармейцев и большевиков и ушел дальше. С боями отряд продвигался на Екатеринбург. На станции Вагай Жумадиль Телимбаев был ранен, и его отправили в Вятку. В это время Мухаметкали вступил в отряд, который назывался "Омская дикая сотня". В этом отряде Мухаметкали воевал на Северном Урале.

Все чувствовали, что дело принимает весьма серьезный оборот. Передадут в штаб, а там военно-полевой суд и расстрел. Других предположений нет.

Наступил вечер. Я выглянул через широкую щель посмотреть, что делается на станции. Сегодня облачно и день не очень холодный. Направо, на путях, что-то делают двое рабочих. Кроме них никого. Как всегда слышится вокзальный гомон, пыхтение паровозов. Переговариваются сцепщики, кто-то спорит. Доносится лязг буферов. В безветрии медленно падают крупные снежинки.

Так как завтра предстоял рабочий день, все старались пораньше лечь спать. Быстро гасли костры и смолкали разговоры. Только из хижины Бузаубака долго еще доносились приглушенные выкрики и сдержанная ругань.
Утром, как всегда, рабочие двинулись к железнодорожной насыпи. Насыпь, возводимая в овраге, росла с каждым часом. Большой холм разрезался лопатами землекопов. Скоро он будет разрезан насквозь, скоро будет засыпана низина, и тогда прямая, как стрела, дорога выйдет на кокшетаускую сторону.

Величавым гигантским куполом, сшитым из темно-зеленого бархата и украшенным алмазами, бриллиантами, сапфирами, янтарем и опалами, стояло над землей ночное высокое небо. И круторогая луна, как в старинной сказке, медленно плыла среди драгоценных камней.
Умиротворяющая тишина окутала маленькие домики землекопов. Изредка откуда-то, словно из-под земли, доносились приглушенные голоса.

Скоро в наш забой пришли Масен и писарь. Они стали проверять, кто и что сделал. Очередь дошла и до меня. Масен обмерил мою ямку, что-то сказал по-русски писарю, потом поглядел на меня и на моих ямках поставил крестики.
- Как? Почему не записываешь? Зачем ставишь крестики? Если моя ямка не стоит записи, так чья ямка тогда пойдет? Вы, может быть, хотите, чтобы мы все бросили работу? - закричал я, теряя самообладание.
- Да, не запишем,- спокойно ответил Масен и, не глядя на меня, прошел дальше.

И вот стою я один и большим молотком бью шурфы. Весь грязный, мокрый с головы до пят, а работать надо. Откалываю уголь, нагружаю вагонетку; в вагонетку впряжена лошадь, двое рабочих все время выкачивают воду с места моей работы. Управляющий действительно каждые два часа присылает сухую одежду и сухие сапоГи. Так проработал я два дня. Когда шурфами была испещрена вся стена забоя и когда заложили туда порох и взорвали, - дело было сделано. Весь уголь выбрали отсюда, я повел забой по другому направлению.

Своим грохотом, от которого содрогается земля, она пробудила сонную казахскую степь, она пробудила дремотную, забитую казахскую бедноту!
Азимхан стоял, смотрел вдаль и смутно осознавал все величие новой жизни.
Да! Вот и мы, степные казахи, строим стальной путь, .мы гладим, мы причесываем жирную землю, мы раз-
резаем холмы, мы срываем курганы, мы засыпаем низины и болота!

- Милый мой, зачем ты во всем винишь меня? Как я могу быть классовым врагом?.. Все твои дела направлены на то, чтобы обмануть Советскую власть под предлогом, что ты член МОПРа да прицепил себе на рукав красную повязку! Сам делаешь все время незаконные дела и на меня обижаешься. Если ты еще и не попал под статью закона, то исключительно благодаря моей поддержке.
- Пожалуйста, не жалей! Если ношу на рукаве красную повязку, то я член МОПРа, а не контра, как ты, и не прихвостень бая. Ничего ты мне не сделаешь... Думаешь, что Советская власть так и послушает контру?! - крикнул Бузаубак.

Знойный день. На берегу озера, окаймленного зеленым ковром камыша и осоки, похожего на круглое зеркало, врезанное умелой рукой в узорчатуюраму,раскинулся город Кокчетав. Голубое небо — точно безбрежный океан. Расплавленное солнце льет с высоты потоки золотых лучей. Весь мир — деревья и птицы, звери и травы — в эту минуту сладко дремлет и нежится на солнце. За голубым озером, на востоке поднимаются синие горы Кокшетау. Широкая степная долина стелется к западу вплоть до самого города.

Но и эта мысль не прибавила ей бодрости. Джигит не джигит, что толку, когда путь утерян, и совершенно неясно, куда скакать в этом мраке - влево, вправо, назад?
<Придется ждать рассвета, иначе мене отсюда не выбраться>,- вынуждена была признать она.

- И впрямь, давай отчет Корженбаю, коли хочешь, чтоб твое дело сладилось,- подхватил Бименде.
- Хорошо, считайте... Две коровы с телятами - раз, десять голов овец с ягнятами - два, одна лошадь, один верблюд и один теленок годовалый. Вот и вся моя скотина, а в юрте трое ребятишек рты разевают, как галчата...
- Ой-ой! Куда ж ты остальной скот девал? Разве при жизни жены у тебя его столько было? - подозрительно спросил Корженбай.

Лунный серп, похожий на отбитый краешек серебряного блюда, мчался от одной тучи к другой. Мчался, как иноходец по крепкой каменистой почве - не оставляя никакого следа, прячась в лохматых тучах... Но недолго таился месяц в своем ненадежном убежище. Вновь появлялся он, теперь уже в другом конце неба, и снова мчался, снова скрывался, точь-в-точь как та белая, гончая, которая на закате носилась от одного куста карагана к другому.
Близилась заря, и девушки замолчали, лежали тихо, не шелохнувшись, как голубки, запутавшиеся в сетке птицелова.

Август 1916 года. Последние дни знойного шилде, макушки лета, как называют здесь то время, когда травы, кустарники уже тронуты увяданием, а до осени еще далеко-далеко. Сильный ливень прошел, и небо высветлилось, хотя комковатые тучи все еще скрывали воздушную голубизну, напоминая источенные весенние льдины, покрывающие чистую яркую воду. И солнце ушло за низкие холмы, поросшие. редкими кустами карагана. Лошади, овцы, коровы, верблюды, застигнутые в поле дождем, обсохли и мирно щипали траву неподалеку от пяти аулов, расположившихся в той лощине, которую лениво пересекала мелководная Осень.